Алексей Грушевский - Игра в Тарот
Не было ни ярко раскрашенных балаганов, ни огней иллюминации, ни вспышек ферферков, ни весёлых аттракционов, ни собственно веселья. Были лишь беспорядочное нагромождение не то примитивных помостов, не то какие-то грубо отёсанные четырёхугольные каменных блоков увенчанных множеством огромных банок, в которых в каком-то растворе были заключены невероятные уроды.
Присмотревшись к ним, Николай с ужасом понял, что обитатели чудовищных склянок живые. Явственно было видно, что они, тяжело кряхтят, ворочаются, корчатся в страшных судорогах. Упираются, своей изломанной плотью что есть силы в стены толстого стекла, пытаясь его проломить, преодолеть отделяющую их от мира преграду. Страшные сосуды, были полны жизнью. Чудовищной потусторонней, ирреальной жизнью, жаждущей вырваться из этих маленьких, давящих и душащих её, мирков на свободу. Выплеснуть наружу своё уродливое содержимое. Заразить всё собой. Сделать всю вселенную такой же уродливой и страшной, какими были они сами.
От этих лихорадочных усилий в гигантских банках, рождался ток жидкости, поднимавшейся вверх закрученными гирляндами мелких пузырей обильно скапливающихся и бурно бурлящих под крышками. Именно это кипение и порождало фиолетовое мерцание, которое кое-как освещала окружающие пространство. В этом ядовитом свечение, прямо на банках, бойко отплясывали и кривлялись шустрые деревянные марионетки — буратины.
Присмотревшись, Николай заметил, что эти бешено скачущие куклы, удивительно похожи на тех или других известных личностей и исторических персонажей, более того, и копошащиеся в банках уроды, определённо, также являлись их образами. Странно, но в этих гротескных мутантах, являющих собой крайнюю степень искажения образа чего бы и кого бы то ни было, было просто невозможно не узнать того или иного героя истории, политики или светской хроники!
У него, как и у других, посетителей майдана-балагана возник интерес. Вокруг банок собирались кучки зрителей, с интересом узнающих, кто же это сейчас перед ними пляшет и пускает пузыри.
— Это же Ёлкин, Валька…Чубайс, Чубайс… А это Лужок, Батурина — слышался восторженный шёпот.
Казалось, что зевак безумно радовало, что они понимали, чьими карикатурами, являются эти странные существа. Вокруг некоторых банок скапливалось целые толпы, и тогда марионетки, обрадованные вниманием, начинали, бешено скакать, демонстрируя чудеса гибкости, и отбивая своими деревянными конечностями сумасшедшую дробь, словно ощутив от зрителей приток энергию. Но не только деревянные куклы заводились от присутствия от зрителей, чудовищные мутанты, под взглядами зевак, также начинали неистово корчиться, ворочаться, бешено крутится, по их жутким рожам прокатывались волны беспрерывных судорог и гримас. При этом чудовища начинали пухнуть, надуваться и стремительно расти. Вследствие чего они порождали целые бури шипящих пузырей, и их банки начинали буквально сверкать, и тем ещё больше притягивать к себе всё новых и новых зрителей.
В банках же обделённых вниманием движение напротив замирало, они гасли, уроды сдувались, и тяжко кряхтящие, жалко скрипящие марионетки, казалось потерявшие гибкость, судорожно спрыгивали с них, и перекатывали свои сосуды, с трудом кантуя, поближе к местам скопления публики, в надежде там снискать к себе интерес.
Понятно, что больше шансов привлечь публику было у кукол и уродов знаменитых личностей, потому деревяшки мало раскрученных персонажей объединялись в целые труппы, ставя свои банки впритык, и разыгрывали на этих импровизированных сценах целые представления.
Особенно пользовалось популярностью шоу под названием «Залеские козлы». Пять, или шесть буратин бойко скакали на своих банках, изображая обряд «утверждения языческих богов» — имитировали действия предшествующие получению анального оргазма.
Время от времени разбившиеся на пары деревяшки, одна из которых становилась на четвереньки, а другая пристраивалась к ней сзади, начинали мелко трястись и протяжно скрипеть, и дикие звуки этого воя каким-то чудесным образом складывался в слова девиза их движения — «если есть анальный оргазм — значит, есть языческие боги».
Николай пребывал в недоумении, никак не в состоянии понять: что заставляет посетителей майдана-балагана столько внимания уделять, пусть и удивительно похожим на известных личностей, но невероятно мерзких чудовищ. Как вдруг, когда он особенно пристально вгляделся в одно из них, странный морок случился с ним. В его сознание, как словно пробив преграду, хлынули образы другой жизни, и скоро он потонул в этих, невероятно ярких, цельных, логичных грёзах. Как будто он в каком-то забытье переживал жизнь того, чьими изуродованными карикатурными обрубками являлись чудовище в банке и скачущая на ней деревянная кукла.
Это был не фильм, не набор плоских картинок, нет…. Он именно жил чужой жизнью, заново переживал её, до мельчайших подробностей ощущая все ничтожные нюансы и раскрывая все неизведанные тайны давно окончившегося бытия. Он стал тем, жил жизнью того, чьи уродливые посмертные воплощения были здесь выставлены на всеобщее обозрение.
Это настолько захватило его, что он даже не понял, как, каким чудом, он вырвался из этого наваждения, и снова оказался среди майдана. Некоторое время он растерянно оглядывался, даже и, не понимая, где же он оказался, и кто же он. Его охватила такая слабость и дезориентация, что если бы, наверное, не палка на которую он опёрся, то он бы упал. Наконец память понемногу стала к нему возвращаться, и Николай неуверенно побрёл дальше, ещё не веря, что сумел остаться самим собой.
Чем дальше Николай вместе с потоком калек углублялся в глубь майдана-балагана, тем ярче светились банки, тем жирнее и беспокойнее становились уроды, рвущуюся из них наружу, тем бешеней скакали, оглушительно треща, на них деревянные марионетки. Его охватило какое-то отупение, словно мерцание банок, прыжки и треск кукол, кривляние и судороги бесконечных уродов, гипнотизировало и подавляло волю, звало отказаться от своей личности, слиться с ними, забыться в образах их прошлой жизни, навсегда заблудиться, растворяясь в исходящих от них миражах.
Первое время Николай ещё прикидывал, что же тут можно взорвать, но куда бы не ложился его взгляд, достойной цели не было — ну не взрывать же банки и деревянные куклы? Но, скоро он позабыл, зачем пришёл. Сознание затуманилось окончательно, и Николай лишь безвольно плыл в толпе теней от банки к банки, от одного урода к другому, чувствуя, как слабеет и стынет.
Видно не спроста внимание путников давало энергию уродам и куклам. Николай почувствовал, что они высасывают его, что, разглядывая их, тем более погружаясь в морок их сознания, он слабеет. Было заметно, что многие путники застревают у банок, перестают идти дальше, и потихоньку оседают у их подножия, проваливаясь в клубящийся под ними плотный туман, постепенно пропадая, словно растворяясь в нём навсегда. Без остатка. Без следа. Похоже, это понимал не только он. Довольно много теней старалось игнорировать светящиеся банки, и струились к центру майдана-балагана, туда, где высилось странное сооружение — «Колесо фортуны». Именно от него исходил самый яркий пульсирующий свет и как, казалось, слабые токи тепла. Это тепло манило, звало к себе, обещало, что в этом мире холода есть место уюту и надежде, и Николай, теперь стараясь держаться подальше от светящихся банок, шёл на этот, очаровавший его, зов.