Ольга Белоусова - Перекресток волков

В голосе Крохи звучала горечь, которой я не понял.

— Когда мы встретились в первый раз, я сразу увидел в тебе оборотня, — говорил между тем Кроха. — Оборотня и бога. Это было такое странное сочетание, что я чуть не усомнился в себе. Но ты защитил меня. И привел домой. Я решил, что это — знак. Что ты мне… нам… поможешь. Ты же бог! Я не знал… ну, что ты не знаешь, кто ты такой на самом деле. Я просил Киса за тебя. Я не сказал ему, кто ты, потому что думал, что он все равно не поверит. Кто бы в это поверил?.. Я попросил Киса, и он позвал тебя к нам жить. Да только все зря. Ты пришел, а Кис все равно умер…

— Он догадался сам, — сказал я. — Может быть, не обо всем, но о чем-то догадался точно.

Кроха кивнул, глотнул вина и снова кивнул.

— Наверное… А Бэмби вот не догадался. Правда, почему-то поверил мне на слово. Почему, а?

Бэмби улыбнулся краешком губ.

— Поверил, и все. Впрочем, ты ведь упомянул только об оборотнях, а это было вполне понятно.

— Извини… Но у меня язык не поворачивался выговорить остальное…

Я хмыкнул, открыл новый пакет молока. И мы говорили, говорили… мы молчали… смеялись…

А потом, когда ребята разошлись по комнатам, предпочтя мое общество уютной подушке, я отпустил на волю свой разум. Я закрыл глаза и постарался среди бесконечного множества чужих воспоминаний о мирах, где когда-то обитали волки, найти путь к тому единственному, что был их настоящей родиной.

…И не было ничего важнее этого чувства невероятного покоя и счастья, захватившего меня — путника, вернувшегося домой. Я ступал по мягкой изумрудной траве, вдыхал запахи Леса и плакал, и смеялся, не понимая, когда же кончается моя радость и начинается боль. Я чувствовал, как где-то умирала и рождалась жизнь, и каждый раз мне казалось, что я каким-то образом причастен к этому. Я видел, как наступающий рассвет медленно стирал с неправдоподобно высокого неба капли звезд. Я был здесь хозяином. И мне нравилось ощущать ласково-осторожные прикосновения этого мира к моей душе…

Я нашел его, мир, в котором небо ночью цвета спелой вишни, а луна похожа на сыр. Где воздух пьян, а Лес дарит ни с чем несравнимую жажду жизни. Мир, который был их домом когда-то. Мир, который должен принять их вновь. Должен. Они слишком долго шли домой.

Уж лучше бы я искал его сотни лет.

Хотя… в каком-то смысле так и было.

— Я звал тебя, потому что мне казалось, что ты где-то рядом, но ты не пришла.

— Я не могла. Это твой сон, твой дом, но не мой. Он не принял меня. Ты же знаешь…

— Да, теперь знаю.

Я очнулся на диване. Дико болела голова. Открыл глаза и испугался.

— Испугался?

— Пришло время решений.

Память вклинилась обжигающей вспышкой между первым и вторым ударами, и это оказалось еще одной потерей в моей и без того невеселой жизни. Человек упал на пол, заливая линолеум кровью, а я смотрел на него и думал о превратностях судьбы. Потом я закрыл дверь, схватил мужчину подмышки и перетащил на диван…

Первое решение…

Я искал смерти — чужой, разумеется, и…

…Он долго приходил в себя.

— Здравствуйте, полковник.

— Кто… вы… что… — прохрипел он. Попытался подняться и тут же упал обратно на диван. Дернулся, кривясь от боли. Шипы, вонзающиеся в горло, вряд ли могут производить приятное впечатление.

Со второй попытки ему удалось сесть. Связанные за спиной руки нисколько не облегчали задачи. Я с интересом наблюдал за его неуклюжими рывками.

— Кто… вы… что… происходит…

Да, кажется, это было сто лет назад. Как жаль, что я не убил его сразу… Теперь уже нельзя.

Я тряхнул головой, прогоняя воспоминания.

— Меня зовут Ной.

— Ной… я… должен… знать вас?

— О! Я на это не рассчитываю! У людей такая короткая память…

— Но… я… знаю?..

— Однажды, года четыре назад, я вытащил вас из горящего дома.

А еще я, кажется, взял его куртку.

— Да-да, я помню…

Он попытался повернуть голову и снова скривился от боли.

— Я бы порекомендовал вам не дергаться, — заметил я. — Ошейник затянут не очень туго, но все же при неудачном движении может проткнуть горло.

— Ошейник?.. Вы собираетесь… пытать меня?.. Что вам надо?.. Сведений? Денег?.. У меня есть… не очень много…

— Нет, спасибо, я как-нибудь обойдусь.

Он осторожно вдохнул, видимо, мечтая, чтобы его шея стала хоть на миллиметр тоньше.

— Тогда… зачем это?

— Хочу, чтобы вы примерили на себя то, что с таким успехом предлагали другим.

— Я… не понимаю…

— Ошейник оборотня. Орудие возмездия, с помощью которого в Средневековье пытали ликантропов. Помните, совсем недавно вы надели такой на моего отца? Прежде чем отправили его на костер? Каких моральных высот достигло общество в ваше исключительно цивилизованное время!..

— Вашего отца?

— Томаш Вулф был моим отцом.

В глазах полковника промелькнуло понимание.

— Так ты — оборотень?!

— Нет, — и это было чистейшей правдой. — Оборотни и чудовища живут среди людей.

— Наверное… ты жалеешь, что не убил меня тогда…

Мы находились не на светском рауте, и мне ни к чему было врать.

— Жалею.

— Но почему же не убил?

Я пожал плечами.

— Я был болен. Сил не хватило.

— Ты… убьешь меня… теперь?

— Я убиваю быстро.

— И на том спасибо.

Он не понял меня. Я всего лишь пытался объяснить, что если бы хотел убить его, то убил бы сразу.

— Томаш Вулф поступал иначе, — добавил он через несколько секунд. Я замер. Человек еще немного помолчал, а потом заговорил, и говорил долго, сознавая, что пока он говорит, он дышит.

Я узнал то, о чем раньше только догадывался. То, что, наверное, было написано в дневнике Тома Вулфа. То, что он уничтожил, прежде чем уйти в огонь.

Я узнал, что отец любил человеческую кровь. И еще… о том, что он… убивал долго. Мама, боже, как же ты жила!.. Ведь ты все видела… Или нет? Или — не хотела видеть?

— …И всегда рядом с телом…

— … Клочок волчьей шерсти… чтобы мы знали, чьих рук это дело…

И еще я узнал о том, что такое одержимость. Человеческая одержимость. Одержимость охотника. Когда одна-единственная мысль захватывает сознание, подчиняя его себе, своим желаниям и потребностям, когда семья становится бременем, и забываешь об обязательствах, данных кому-то, и все остальное, кроме запаха затравленного зверя, уже не имеет значения… Знакомое чувство…

— … А потом внезапно останавливаешься. Я — один… жена умерла, сын отказался от меня… я — один, и я привык к этому…