Френсис Шервуд - Книга сияния

— А ты как думаешь? Я порезался. А он что здесь делает? — Рудольф указал на Карела.

— Да я просто за компанию, — отозвался старьевщик.

— Тогда вон отсюда. Тебя никто не звал.

Вацлав вынес Карела во внутренний двор, усадил на маленький стульчик, прикрепленный к его телеге, затем вернулся в императорскую опочивальню.

— Жгут, Сергей, — скомандовал Киракос.

Русский порылся в недрах саквояжа и извлек оттуда толстый шнурок. Обвязав шнурок вокруг плеча Рудольфа, лекарь крепко его затянул.

— Нет-нет, Киракос. Так больно.

— Простите, ваше величество… вы хотите жить?

— Не уверен.

— Иглу, Сергей, — снова приказал лекарь.

— Иглу?! — Рудольф чуть не выпрыгнул из своих чулок. Иглы он ненавидел еще больше, чем кровь.

Сергей достал из саквояжа красный бархатный футляр, в котором лежали иглы всех размеров. Иглы для мозолей. Чумные иглы, оспяные иглы. Иглы для клизм, иглы для прижигания, прокалывания и зашивания. Имелись там иглы такие микроскопические, что ими вполне можно было подшивать кружева на платье принцессы.

— Вот эту.

Вид этой иглы Рудольфу совершенно не понравился. Она была одной из самых больших — настоящий меч, — а кончик ее блестел как стекло.

— Киракос, будь добр, дай мне умереть с миром. Я передумал.

— Ваше величество, сохраняйте спокойствие.

— Я спокоен, Вацлав. Еще чуть-чуть спокойствия, и я буду мертв.

— Зажимы, — скомандовал Киракос.

— Вот зажимы, — Сергей вручил лекарю набор маленьких фиксаторов. Они также выглядели как орудия смерти — серебристые, скрепленные сзади какими-то маленькими крабиками, острые как кинжалы.

Рудольф не раз охал, пока эти крабики зажимали его плоть.

— Я здесь, ваше величество, — повторял Вацлав.

Рудольф с такой силой сжимал руку своего верного камердинера, что Вацлаву подумалось — еще немного, и он сам сейчас рухнет замертво.

— Не стой тут столбом, идиот, добудь немного сливовицы, — приказал Рудольф.

Вацлав был безумно счастлив, что наконец-то освободился от хватки императора, и поспешил исполнить приказ.

— Сливовицы императору! — крикнул он словенским стражникам, которые выстроились в боевом порядке у дверей, готовые в любой момент обнажить свои нескладные, старомодные мечи. Аркебузы были заперты в погребе вместе с бочонками вина, а ключ от погреба был только у Вацлава.

— Сливовицы! — хором откликнулись стражники, и это слово эхом разнеслось по коридорам замка точно приказ полководца.

— Теперь нитку с иголкой, — бросил Киракос своему помощнику.

Рудольф вздрогнул. Раздался легкий стук в дверь, и в опочивальню вошел слуга со стеклянным графином сливовицы на серебряном подносе.

Одетый в алую ливрею, он изящно поклонился императору, заученно точным движением открыл роскошно изукрашенный графин и наполнил сливовицей бокал в форме раскрывшейся лилии из стекла, отливающего бледно-лиловым цветом.

— Бога ради, давай, давай его сюда, поскорее…

Император схватил бокал и единым духом осушил его.

— Не поперхнитесь, ваше величество.

— Ты что, Вацлав? Ты смеешь давать мне советы?

— Конечно, нет, ваше величество.

Тем временем, мурлыча себе под нос древнюю армянскую мелодию, Киракос принялся зашивать рану.

— Боже мой! Йезус Мария! Святые апостолы! — каждый укол доставлял императору отдельную боль, совершенно невыносимую. Рудольф чувствовал себя одним из святых мучеников, которых изображают на иконах. — Господи, будь милостив к несчастной христианской душе.

— Бальзам.

— Вот бальзам.

По слухам, Сергей бежал из хаоса, в который вверг Россию Иван Грозный. В Праге было полно людей подобного толка — евреев, спасавшихся от инквизиции и гонений, армян вроде Киракоса, чью страну захватили турки, немцев, которые искали удачи и денег, светловолосых шлюх с кровью викингов, итальянских ремесленников, алхимиков из разных стран, разной веры, художников, чьи таланты были весьма сомнительны. А главное, ни в одном городе вы не увидели бы — и не захотели бы увидеть — такого числа священников. Особенно назойливых протестантов, частично из старых гуситских семей, частично из недавно собранных легионов Лютера. Иезуиты, ясное дело, составляли анклав. Сам император был австрийцем, а Прага — столицей его империи, что охватывала Богемию, Моравию, Верхнюю и Нижнюю Силезию, обе Лусации, Австрию, разумеется, Тироль, Штирию, Каринтию, Карниолу, немецкие земли и часть Венгрии. Зачастую обитатели Праги даже забывали, что первыми здесь все-таки были чехи — горожане, среди которых преобладали купцы, лавочники, ремесленники многочисленных гильдий, работники умелые и неумелые… а также, в базарные дни, свободные крестьяне, деревенские жители.

— Полотно, — приказал Киракос.

— Вот полотно.

Врач обернул полотняную ленту вокруг кисти Рудольфа. На самом деле никакая реальная опасность императору не грозила — порез был неглубок. Тем не менее Киракос сделал из простой операции сущее представление. И Рудольф, заштопанный на славу, успокоился. Ему принесли бокал подогретого вина, а чтобы подкрепить силы — сыр, мягкий белый хлеб и тарелку нежного рагу из кролика.

— Ну вот, ваше величество, — негромко проговорил Киракос. — А теперь вы должны рассказать мне, что вас к этому привело.

По другую сторону реки, внутри сырых стен Юденштадта, пока Зеев крепко спал у нее под боком, Рохель застыла в неподвижности, надеясь, что голос бабушки ее не найдет. Легкий как дымок, он какое-то время парил под потолком, а затем, точно пчела, заползающая в цветочный венчик, все-таки проник женщине в ухо.

— Память подводит меня, Рохель, и мне все труднее связать одно с другим. Лучшие из времен содержат в себе семена худших. Беда всегда ходит рядом. Да, сегодня твоя брачная ночь, но Бог запрещает тебе забывать, откуда ты родом.

Как Рохель могла об этом забыть?

— Прежде всего — ноги, множество ног в стремительной суматохе бегства. А еще — запах животных, что живьем жарились в амбарах. Их крики, почти человеческие, когда они бились о деревянные колья загонов. Это был конец надежды, Рохель, конец света, лицо зла. Твоя мать побежала, я побежала, мы все побежали.

Примерно до тринадцати лет, до дня первой крови, в своих мыслях Рохель видела разные картины. Вот мама купает ее в голубом тазу, теплая вода серебристыми полосками сбегает по ее груди. Или мама идет по Карлову мосту, и солнце — словно сияющая пуговка на голубой груди… а она, совсем еще маленькая девочка, старается держаться за грубую мамину юбку, но ручонка у нее такая скользкая, что ткань кажется охапкой шершавых колосьев пшеницы на ветру. Рохель даже представляла себе ту пору, когда они с мамой и бабушкой только-только пришли к великому городу Праге из маленькой украинской деревушки. Ужин, и обе женщины расстилают ткань, лезут в корзину, чтобы достать оттуда каравай мягкого хлеба, сладкий изюм и кринку теплого, чистого-чистого молока. Рядом радостно поет ручеек, струясь меж камней, поблескивающих точно влажные самоцветы, а на лугу резвятся овечки. До Праги вышла всего лишь краткая прогулка, каких-то несколько дней, и в этом сне мама и бабушка Рохели не шли, а ехали в фургоне с надежно закрытыми дверцами и задернутыми от дорожной пыли занавесками. По ночам, после трапезы — крупные яблоки, запеченные в тесте, квашеная капуста — они спали на больших кроватях из тяжелой древесины, накрываясь множеством одеял. Когда же они прибыли к воротам Юденштадта в Праге, рабби Ливо в развевающемся талесе, мэр Майзель, члены Похоронного общества, зятья раввина и все мальчики покинули ешиву[22] высыпали из ворот, чтобы их поприветствовать. Здравствуйте, добро пожаловать.