Юрий Брайдер - Жизнь Кости Жмуркина
— Язык действительно неплохой, — загадочно улыбнулся Балахонов. — Шекли писать умеет. Да и переводчик постарался. Честно сказать, я с удовольствием послушал любимый рассказ моей юности.
— Что вы хотите сказать? — насторожился Топтыгин.
— Я хочу сказать, что это плагиат. Причем плагиат наглый. Содрано все подряд, от первой фразы до последней. Не знаю, на что надеялся автор, выдавая чужое произведение за свое.
— А вы не ошибаетесь? — Топтыгин явно не знал, что делать дальше.
— Нисколько. В этом легко убедиться. В библиотеке Дома литераторов, безусловно, есть произведения вышеназванного Шекли. Сравните тексты.
Зал разразился злорадным хохотом, свистом и улюлюканьем. Даже Верещалкин, лицо которого было опять скрыто черными очками, улыбался в бороду.
— Надеюсь, вы разъясните нам этот парадокс? — Топтыгин обратился к освистанному автору, все это время соблюдавшему завидное хладнокровие.
— Конечно, — тот обвел зал ясными, очень честными глазами. — Кто-нибудь из присутствующих имеет понятие о современном литературном процессе? Вижу, что никто… Придется разъяснить.
— Ну и наглец! — покачал головой Разломов.
Между тем автор, фамилия которого, кстати говоря, была Желтобрюхов, ничуть не тушуясь, стал излагать теорию современного литературного процесса применительно к научной фантастике. Очень ловко доказав, что благодаря развитию средств связи и росту культурного обмена литература во многом утратила свои национальные черты и приняла усредненный, космополитический характер, он от обобщений перешел к частностям.
Сближение идей и чаяний, переосмысление жизненных ценностей и даже сходство подсознательных реакций вполне могли привести к тому, что у разных писателей в разных полушариях планеты могли появиться сходные произведения. Теория вероятностей, кстати, это не отрицает. И вообще, кто такой этот Шекли? Никакого Шекли я не знаю! Рассказ написан десять лет назад, чему есть надежные свидетельства. Нужно еще разобраться, кто его у кого украл. Желтобрюхов у Шекли или Шекли у Желтобрюхова.
Ответом ему были едкие реплики и иронические аплодисменты. Чтобы замять неловкость, Топтыгин быстренько перешел к третьему номеру, а конкретно — к рассказу Кронштейна «Из записок космического разведчика».
Косте передали его собственную рукопись, покрытую красными карандашными пометками, словно тело сифилитика — язвами. За пять минут, которые ушли на чтение, он натерпелся страху больше, чем за самую опасную милицейскую операцию.
Голоса своего Костя не слышал, а текст различал с трудом. Закончив последнюю фразу, он некоторое время не мог заставить себя глянуть в зал.
В чувство его вернули только слова Топтыгина: «У вас все?»
Бубенцов показывал Косте большой палец. Балахонов кривился, но не так, как на помои, а скорее как на недобродивший квас. Слово для обсуждения просили сразу несколько человек — Бармалей, Разломов, Лифшиц и даже Хаджиакбаров.
Однако Топтыгин, опростоволосившийся два раза подряд, решил сейчас взять реванш.
— Подождите! — сказано это было так, словно у Топтыгина вдруг прихватило сердце. — Прежде чем приступить к разбору чисто литературных качеств этого произведения, не мешало бы определиться с его концепцией. Гласность гласностью, плюрализм — плюрализмом, но протаскивать откровенно злопыхательские, откровенно чуждые нашему строю идеи нам никто не позволит, в первую очередь — собственная совесть… Вот вы критикуете колхозный строй, издеваетесь над тружениками села, ерничаете по поводу объективных трудностей, все еще имеющихся в животноводстве. Смеяться можно над чем угодно, но только не над народом! Тем более народом-кормильцем. Этого не позволяли себе даже такие известные сатирики, как Демьян Бедный и Сергей Михалков. Нельзя обобщать отдельные недостатки! Нельзя огульно очернять то, что создавалось трудами нескольких поколений! Нельзя, в конце концов, танцевать на гробах!
— Где это видно, что я танцую на гробах? — попробовал защищаться Костя. — Покажите мне хоть одну строчку, где я огульно очерняю труд нескольких поколений? Это рассказ про одну отдельную корову, про одну отдельную доярку и одного отдельного заведующего фермой.
— Молодой человек, — произнес Топтыгин с укоризной. — Литература — это сила! А любая сила может быть как разрушительной, так и созидательной. На основании нескольких примеров, пусть даже типичных, вы представляете колхозный строй в негативном свете. Нет, я сам прекрасно знаю все его недостатки. Но с другой стороны, я вижу глубинные истоки такого образа жизни. Колхоз отнюдь не является изобретением большевиков. Это возвращение к исконным народным традициям, в свое время грубо поруганным так называемыми западниками. Издревле наши предки жили миром, общиной, говоря по-нынешнему — коллективом. Индивидуализм и себялюбие никогда не поощрялись. Так давайте же, дорогой товарищ Кронштейн…
— Я Жмуркин! — огрызнулся Костя.
— Тем более! Так давайте же, дорогой товарищ Жмуркин, уважать прошлое. Вы, например, можете как угодно относиться к своим родителям. Это ваше личное дело. Но публично хаять их в печати непозволительно! Давайте соблюдать хотя бы элементарную порядочность. Я, конечно, не могу навязывать свое мнение участникам семинара, но против публикации этого рассказа возражаю и буду возражать.
— Зря вы так, — сказал Балахонов. — Рассказ, может, и сырой, но никакого криминала в нем я не вижу.
— Пусть тема и не новая, зато есть свой собственный взгляд на вещи, особое видение мира, — поддержал его Лифшиц. — Если мы будем резать все спорные вещи подряд, то в печать пойдет одна макулатура.
— Хороший рассказ. Я за него двумя руками! — Бубенцов и в самом деле вскинул вверх обе свои передние конечности.
Слегка воспрянувший духом Костя с надеждой глянул в сторону Чирьякова (ведь как-никак целую ночь пили вместе), однако тот, сделав вид, что все происходящее к нему никакого отношения не имеет, мило беседовал с Крестьянкиной.
— Кстати о колхозах, — обращаясь к Топтыгину, сказал Завитков, очевидно, завидовавший скандальной славе своего земляка Вершкова. — Вы же собираетесь включить в антологию русской фантастики и частушки. Вот вам свежий матерьяльчик!
И неожиданно для всех он запел высоким, почти женским голосом:
Колхозный сторож Иван Кузьмин
В защиту мира Пропил «Москвич».
Доярка Маша
Дает рекорд.
Четыре года —
Восьмой аборт.
Там председатель,
Забравшись в рожь,
Арканом ловит
Ha жопе вошь…
Закончить ему не дали, почти силой заткнув рот. Окончательную ясность внес Верещалкин — формально самая представительная здесь особа. (Ведь все бугры, включая Крестьянкину, считались всего лишь гостями семинара.)