Юрий Брайдер - Жизнь Кости Жмуркина

Мало людей на свете знают свою истинную цену. Элеонора знала это хотя бы частично.

Уже на подходе к рынку, считавшемуся центром города, им встретился молодой многообещающий автор, прибывший на семинар откуда-то из болот Васюганья. Фамилия у него, как помнилось Косте, была какая-то опереточная — Завитков.

Поскольку Вершков относил к своим землякам всех граждан страны, проживающих за Уральским хребтом, Завитков получил предложение влиться в их компанию.

— Мужики, а сколько вам лет? — спросил Завитков, с непонятной тревогой всматриваясь в лица старших товарищей.

— Под сорок, — ответили ему.

— Мне двадцать пять. А ведь рожи у нас одинаковые.

Говоря так, Завитков имел в виду вовсе не горящие взоры, романтическую бледность и некоторую отрешенность, свойственные творческим личностям, а наоборот — отечность мягких тканей, нездорово-серый цвет кожных покровов и тусклые глаза — что свидетельствовало о вполне определенных склонностях.

— Так что же? — подбоченился Вершков. — Чем ты недоволен? Не все пьяницы — писатели, но все писатели — пьяницы. Я, конечно, говорю о настоящих писателях. Можем с тобой поспорить.

Слегка ошалевший от такого заявления Завитков стал перечислять фамилии писателей, по его мнению, достойных называться настоящими.

По мере поступления новых кандидатур Вершков загибал пальцы на руке и авторитетным тоном сообщал: «Умер от белой горячки… Застрелился на почве депрессии… Замерз под забором… Скончался в трактире… Утопился… Хлестал до последнего дня жизни… Бросил пить на восьмом десятке лет, ударившись в богоискательство… Повесился… Страдал тяжелейшими запоями… Мало того, что пил, да вдобавок еще баловался морфием… Цирроз печени… Убит сожительницей во время совместной попойки… Постоянно пил втихаря, запираясь в кабинете…»

— Значит, у меня все еще впереди, — сказал Завитков, выслушав этот длиннейший мартиролог. — Успею и застрелиться, и повеситься, и заработать цирроз печени.

— Так чего же мы ждем! — воскликнул Вершков. — Не уроним славных традиций старшего поколения!

Все окрестные рестораны были уже переполнены под завязку. Столик им удалось найти только в каком-то полуподвале, расположенном на задворках рынка, вблизи от рыбных рядов, о чем постоянно напоминал весьма специфический запах.

Еще до того, как был сделан заказ. Вершков обратился к Косте с довольно странной просьбой:

— Ты вот что… Деньги свои спрячь подальше. Еще пригодятся. И не давай их мне ни под каким предлогом. Пусть даже я упаду на колени или приставлю нож к твоему горлу. Договорились?

— Договорились, — легкомысленно кивнул Костя.

— Клянешься?

— Клянусь! Под салютом всех вождей! — Костя небрежно вскинул руку, изображая пионерское приветствие.

Они заказали вдоволь выпивки, котлеты по-киевски, салат, ассорти из даров моря, где всего было вдоволь — и рыбы разных сортов, и мидий, и икры, — а сверх того еще и три порции креветок, которых Костя не пробовал уже лет десять, а Завитков вообще видел в первый раз.

— В наших краях только оленей много. И гнуса. А креветок нет, — говорил он. — Хоть научите, как их правильно есть.

Подлый Вершков стал втолковывать ему, что у креветок съедобно все, кроме хвоста, но тут уж Костя не выдержал и внес в этот вопрос ясность.

Водки хватало. Закуска оказалась вкусной. Цены — вполне приемлемыми. Официант — вежливым. Кажется, чего еще надо? Сиди себе, пей, ешь и радуйся! Но Костя прекрасно понимал, какая мина замедленного действия тикает рядом с ним.

Вершков между тем втолковывал Завиткову:

— Читал я твои творения. Писатель из тебя, прямо скажем, никакой. Чукчам это, может, и нравится, но для европейской части страны не годится.

— У нас нет чукчей, — перебил его Завитков. — Чукчи на Чукотке живут.

— Не важно… Для меня и Савлов — чукча. Творчество твое разбирать не будем. Боюсь аппетит испортить. Рассмотрим проблему шире. Представь, что этот стол — карта страны фантазий. Что мы на ней видим? Во-первых — империю Вершкова, — он рубящим жестом отделил по крайней мере две трети стола. — Это настолько бесспорно, что даже не подлежит обсуждению… А что кроме? Даже своему другу Бубенцову я не могу дать здесь места.

— Почему? — возмутился Завитков. — Я читал «Синдбад возвращается в Багдад». Очень даже неплохо!

— Мальчик, ты ничего не смыслишь в высоком искусстве, — махнул рукой Вершков, но тут же передумал и, словно подачку, положил на край стола ломоть хлеба. — Черт с вами, пусть на окраине страны фантазий существует крошечное государство-лимитроф, созданное Бубенцовым… Сюда же определяю и нашего общего знакомого Балахонова. Умеет он иногда что-нибудь забавное тискануть. Правда, все реже и реже…

— Но ведь по его последней повести поставили пьесу! — опять возмутился Завитков.

— Ну и что! Публика разбежалась после первого акта. Знаешь, что они кричали? Дескать, такие пьесы нужно показывать психам в дурдоме.

— А Гофман? — не сдавался Завитков.

— Это который Разумов? Поклонник здорового образа жизни… Ладно, пусть существует карликовое герцогство его имени. Пишет он скучно, зато обстоятельно. — К двум ломтям хлеба, изображавшим владения Бубенцова и Балахонова, он добавил еще и обломок спички, которым только что ковырял в зубах.

— Неужели мне здесь даже маленькой кочки не достанется? — На левом глазу Завиткова навернулась пьяная слеза.

— Кочки — ни в коем случае. Все литературные высоты уже захвачены другими. А вот ямку — пожалуйста… Даже четыре…

Вершков попытался вонзить в столешницу вилку, но та скользнула по прочному пластику, не оставляя даже царапин.

— Сам видишь, не получается, — после серии неудачных попыток злорадно заявил он. — Не суждено тебе оставить след на карте страны фантазий…

— А вот видел! — Завитков поднес к носу Вершкова увесистый кукиш, а потом, не меняя положения пальцев, так стукнул кулаком по столу, что последняя уцелевшая креветка подпрыгнула в воздух, а стеклянная посуда жалобно запела. — На такой карте я и не собираюсь следы оставлять! Картограф стебанутый! Меркатор доморощенный! Много на себя берешь! Издал единственную книжку в сто страничек, а мнишь себя гением! Император страны фантазий! Да я тебя сейчас…

Столь диаметрально разные литературные позиции не могли привести их сторонников ни к чему хорошему — это Костя понял сразу. Ему-то самому было хорошо — не существовал он еще ни на карте страны фантазий, ни в перспективных планах ТОРФа. А значит, и петушиться зря не имело смысла.

Конфликт между тем разгорался. Конечно, сравнительно молодой и хорошо упитанный Завитков легко уложил бы тщедушного Вершкова одним пальцем, но разве это могло служить аргументом в их споре? Короче, оба писателя рассорились до такой степени, что в горячке сожрали и выпили все припасы, находившиеся как в границах империи Вершкова, так и на сопредельных территориях.