Юрий Козлов - Ночная охота

— Соглашайся, Конь, — повторила Зола.

— Встретимся завтра, уточним детали? — предложил Конявичус.

— Бернатас, — рассмеялся капитан, — нам предстоит большая подготовительная работа, прежде чем мы начнем уточнять детали. Скажем, глава администрации. Хоть и без связи с центром, но пока жив — с гаремом, с преданной охраной. Он ни за что не согласится на досрочные выборы. Его надо убрать цинично, грубо и зримо, чтобы все видели. Это отменно дисциплинирует народ в канун волеизъявления.

— Я был бы очень признателен, капитан, — ответил после продолжительного молчания Конявичус, — если бы ты взял это на себя. — У меня нет опыта, как дисциплинировать народ в канун волеизъявления. Понимаю, что это смешно, — недобро улыбнулся одними губами, — но обдуманное убийство всякий раз вызывает во мне внутренний протест.

— Нам ли принимать во внимание внутренние протесты, Бернатас? — еще злее улыбнулся Ланкастер. — Прикажи ему, в нем пропадает большой талант по этой части! — ткнул пальцем в Антона.

Антон, как щитом, заслонился превращенной шинами в плавник ротана рукой.

— Мы должны разделить работу, Бернатас, — продолжил Ланкастер, с отвращением отвернувшись от Актона. — Утром я подам главе администрации транспортный вертолет, чтобы эвакуировать его с охраной и гаремом в загородную резиденцию. Залью керосином под завязку. Он взлетит ровно в девять. Твоим стрелкам останется всего лишь сбить его. Стреляйте по бензобакам. Его непременно надо сбить над рекой, чтобы вертолет упал в реку. Народ любит зрелища. Потом надо будет организовать бесплатную раздачу водки. Это за мной.

— У нас нет ни одной зенитной пушки, — сказал Конявичус. — Из пулемета можно не достать.

— Отчего бы твоим храбрым воинам не захватить пушку и снаряды сегодня ночью… вот здесь? — Ланкастер извлек из кармана карту, развернул на столе.

Зола тем временем разлила по стаканам остатки горькой крепкой настойки «Свобода». Антон рассмотрел этикетку. Дама с обнаженной грудью влекла за собой вооруженный народ. «Пить настойку?» — подумал Антон. Он представил себе на месте старинной дамы Золу. В сущности, они были разделенными во времени и пространстве сестрами.

«Почему он не вспоминает про литовцев? — подумал про Конявичуса Антон. — Значит, не сумасшедший. Точнее, такой же сумасшедший, как все!»

— И последний принципиальный вопрос, Бернатас, — Ланкастер закурил сигарету. Острым нищенским обонянием Антон определил, что сигареты капитана лучше, чем сигареты Золы. У Антона закружилась голова — так захотелось курить. Но Ланкастер предложил только Конявичусу. Тот, впрочем, отказался. — Не скрою, мне всегда доставляет удовольствие решать этот вопрос. Как будто смотришь в глаза Господу. Это вопрос допущения в круг власти, Бернатас. Власть — величина тем большая, чем на меньшее количество частей делится. Необходимо резко сократить число победителей, Бернатас, я имею в виду тех, кто сознательно рассчитывает что-то поиметь в случае победы. Поверь мне, Бернатас, это очень опасные и ненадежные людишки. Если все они придут за своими кусками, от пирога ничего не останется. Мы развернем с утра ожесточеннейшее сражение. Выдвигай вперед тех, кому не веришь, от кого ждешь неприятностей. Материальное имущество портить не надо, потому что нам же его и восстанавливать. Ты погорячился с казармами, Бернатас. Я думаю, самое подходящее место для сражения — берег реки.

Они перешли к обсуждению деталей: где, как, в какое время и кто должен атаковать, чтобы понести максимальные потери. Чтобы понесшая потери сторона не впала в уныние или, что еще хуже, не заподозрила предательства, предполагалось немедленно взбодрить ее удачной операцией, в результате которой противная сторона понесет еще более впечатляющие потери. Договорились бросить людей Конявичуса на минное поле. Окружить у шлюзов и уничтожить верную главе администрации роту внутренних войск.

Решили, что Золе и Антону денек-другой лучше не высовываться. Ланкастер не то чтобы утратил к Антону интерес, но стал относиться к нему как человек, у которого богатство, сила и власть, к слабому и неимущему брату во Христе, то есть никак. Капитан знал, что самый верный способ лишить человека Божьей избранности — вернуть его туда, откуда он вышел — в безвестность и ничтожество.

Антон вспомнил мягкий ковер на полу, белизну ванной комнаты, обитые кожей диваны, мимо которых он проходил. А главное, тишину… У него опять закружилась голова.

— Из грязи в князи? — подмигнул ему Ланкастер.

— Бернатас, я останусь с тобой, — сказал Антон. — Пошел он…

В палатке стало тихо, как в могиле. Антон вернул себе ненависть капитана. Вероятно, с капитаном никто так в провинции не разговаривал.

— Антонис, со сломанными ребрами и пальцами ты мне в эти дни не помощник. Отдохни. Потом у нас будет много дел.

Антону все больше нравился литовец. В нем было много человеческого. Следовательно, он не мог уважать Ланкастера. Сила Конявичуса была черной — происходила из бандитских лесов, звериной жизни, первобытного хлебания из общего котла, спанья вповалку. Сила капитана Ланкастера была белой — он жил отдельно от народа в особняке за бетонной стеной, сладко ел-пил со скатерти, плавал в бассейне, ходил в генеральских кожаных галифе, летал над головами людей на сеющем смерть вертолете. И хотя цвета силы-власти не меняли ее сущности, сердцу народа черная сила-власть была неизменно милее белой, так как большинство людей происходило из черноты и всю жизнь проводило в черноте. Антон подумал, что единственно возможные изменения внутри власти — это вытеснение белого черным. Потом черное само становится белым и его в свою очередь вытесняет новое черное. Антон посмотрел на Золу. Свет от угольной лампы падал так, что пепельная Зола вдруг показалась совершенно белой, как снег или сахар.

— Капитан, не обижайся на него, он просто слишком молод, — Конявичус легко выскользнул из палатки, исчез в светящейся тьме.

Когда вернулись в город, освободившийся от антенн в висках Ланкастер указал Антону на сарай возле забора в углу участка. Там хранился садовый инвентарь, стояла старая мебель.

Сарай показался Антону райским местом. Он забаррикадировал дверь в крохотной комнатке садовника, улегся на продавленную лежанку. Ребра, пальцы внутри ротанового плавника, ушибы ныли, но это была сладкая, уходящая боль, из тех, что излечивается покоем.

Утром Антон вышел на лужайку. Рядом с сараем находилась смотровая вышка. Антон увидел, как с вертолетной площадки возле резиденции главы администрации поднялся в воздух большой транспортный вертолет, долетел до середины реки и рухнул в воду, объятый пламенем и дымом.