Юрий Брайдер - Жизнь Кости Жмуркина
Идея Вершкова неожиданно заинтересовала Костю. Он тоже взял газету и стал бегло просматривать заголовки. Удача поджидала его уже на первой странице.
— «Кто запустил руку в народный карман?» — вслух прочел он. — По-моему, это подойдет нашему финансовому директору.
— Я для Катьки уже другой девиз подобрал? — «Деньги мафии». Она, конечно, обидится, ну да ладно. Еще нужно доказать, чьи это шуточки.
Работа закипела. Вершков орудовал маникюрными ножницами, а Костя перочинным ножом. Скоро весь пол номера покрылся обрезками газет.
Затем, сверяясь с записной книжкой Вершкова, в которую он предусмотрительно занес координаты всех участников семинара, друзья обошли Дом литераторов, поднимаясь с этажа на этаж. Мыло действительно с успехом заменяло клей, а главное — не могло попортить полировку дверей.
Часам к пяти утра операцию можно было считать законченной. На дверях каждого номера красовалась полоска бумаги — где размером побольше, где размером поменьше. Не все, конечно, удалось так, как хотелось бы. Некоторые заголовки били точно в цель, другие можно было назвать удачными только наполовину.
Верещалкин удостоился девиза — «Палач талантов». (Критическая заметка о директоре средней школы, развалившем внеклассную работу.)
Элеонора Кишко — «Ударница секс-труда». (Фельетон о столичных путанах.)
Чирьяков — «Человек ли он?» (Колонка уголовной хроники, повествующая о задержании убийцы-маньяка.)
Савлов — «Ты чужой здесь». (Нравоучительный рассказ об отце, четверть века назад бросившем семью и на старости лет попытавшемся вернуться назад.)
Гофман-Разумов — «Каплун, фаршированный потрохами». (Кулинарный рецепт.)
Балахонов — «Нужна ли ученому совесть?» (Материалы дискуссии среди выпускников вузов.)
Литовец Бармалей — «Типичный представитель болотной фауны» (Очерк о жизни тритонов.)
Украинцы Захаренко и Петриченко — «Последние потомки гетмана Мазепы». (Статья исследователя-краеведа.)
Одна космополитка с внешностью вампирессы, задатками бисексуалки и взглядами феминистки — «Стрелец и Дева дружат Раком». (Астрологический прогноз. Честно признаться, здесь Вершков и Жмуркин немного слукавили, удалив предлог "с", имевшийся перед последним словом.)
Плодовитый романист, весьма популярный у нетребовательной публики, рано облысевший любитель клубнички — «Плешивый щеголь». (Воспоминания современников об Александре Первом.)
Две восточные женщины, Зейнаб и Салимат, при первом же взгляде на которых невольно возникала мысль о позитивной роли такой национальной одежды, как чадра — «Верните их домой». (Надпись под фотоснимком, изображающим английских «томми», патрулирующих улицы Ольстера.)
Дама с ангельским ликом и мятущейся душой несостоявшейся валькирии, покровительница всех молодых авторов, Маргарита без Мастера, Гала без Дали, Жозефина без Наполеона — «Помни о семейных узах». (Напутствие заведующей ЗАГСом молодоженам.)
Досталось на орехи и более мелкой сошке.
Дабы не вызвать подозрения разобиженных семинаристов, Вершков налепил дразнилку и на свою дверь — «Осел, козел и косолапый мишка…» Такое название носил спортивный репортаж о крайне неудачной игре нашей хоккейной сборной.
В постель оба они легли с чувством выполненного долга и сразу уснули как младенцы.
Разбудила их брань Бубенцова, раздававшаяся из-за полуоткрытой двери.
— Какая это тварь постаралась? Узнаю — прибью!
— Ты их шашечкой, шашечкой, — невинным голосом посоветовал Вершков. — А что, кстати говоря, случилось?
— Поклеп на нас навели! Обозвали самыми распоследними словами!
— Интересно бы послушать.
— Нате, сами читайте, — вернувшись в комнату, Бубенцов швырнул Вершкову смятую полоску газетной бумаги. — Осел, козел и косолапый мишка… Прямо как у Крылова. Ну, положим, мишку я принимаю на свой счет, — он критически глянул на свои ноги, имевшие ярко выраженную кавалерийскую конфигурацию. — А уж осла и козла — извините! Делите между собой.
— Ты кем хочешь быть? — поинтересовался Вершков у Жмуркина.
— Гомо сапиенсом, как и прежде, — ответил тот. — Плевал я на всякие клеветнические измышления. Завтра, к примеру, на дверях напишут, что я кашалот. Что же мне тогда — в море за кальмарам" нырять?
— Чем мне нравятся менты, так это устойчивостью своей психики, — похвалил Костю Вершков. — Кто за первые пять лет службы не рехнулся, тот со временем может стать вторым Спинозой или Гегелем… Кстати, ты не забыл, какая у нас сегодня основная задача?
— Помню. Посещение заколдованной пещеры на дверях которой написано «Деньги мафии».
— Вот-вот… Морду сполосни, причешись и побрейся.
— Бриться-то зачем? — удивился Костя, уже успевший проникнуться духом творческой вольницы.?
— Катька — девка привередливая. С собою привезла два чемодана вечерних платьев. Дай ей волю, она всех нас во фраки и бальные туфли обрядит. Голубая кровь, ничего не попишешь.
— Так она еще и аристократка! — Костя потрогал колючую щетину, которая росла на его лице не сплошь, а островками.
— Знающие люди говорят, что ее папаша не то бывший курляндский барон, не то польский шляхтич.
— Аристократка, а связалась с таким чучелом, как Верещалкин, — посетовал Костя.
— Ты на себя лучше глянь… Верещалкин не так прост, как кажется. А потом — деньги. Она его за драхмы полюбила…
Большинство язвительных девизов было уже сорвано, только возле некоторых номеров, обитатели которых еще изволили почивать, околачивались гогочущие зеваки.
— Последние потомки гетмана Мазепы! В точку! Интересно, чьих это рук дело? — переговаривались они.
— Ребята, я вам скажу, но только под большим секретом. — Вершков приложил палец к губам. — Просыпаюсь я ночью от какого-то шороха под дверью. Думаю, а вдруг это Элеонора решила наконец мне отдаться. Вскакиваю, распахиваю дверь. А за ней бабушка Крестьянкина. В одной руке пачка каких-то бумажек. В другой — мокрое мыло. Как увидела меня, сразу смешалась и бежать, словно уличная воровка. А на двери нашлепка осталась. Дескать, здесь живут осел, козел и косолапый мишка.
Никто Вершкову не верил, но все смеялись. И чего бы им не смеяться, плотно позавтракавшим, опохмелившимся, талантливым.
На восьмом этаже, где проживала всесильная Катька, ковровые дорожки были побогаче, фикусы посвежее, а двери номеров отстояли друг от друга не на четыре метра, а на все десять.
Прежде чем войти, Вершков вежливо постучал, что на него было совсем не похоже.
— Говорить буду я, — шепнул он Косте. — Катька меня кое-как терпит. А ты лучше помалкивай да прикидывайся казанской сиротой.