Юрий Брайдер - Жизнь Кости Жмуркина

— Уксус нам не нужен, — вытаскивая деньги, сказал Вершков. — Коньяк не по карману. Для водки рановато. А вот вина мы, пожалуй, отведаем.

— Но только сначала посмотри на свои часы, — ехидно ухмыльнулась продавщица. — Забыл разве, что спиртным торгуют только с двух часов дня?

— Я из Сибири приехал, понимаете! — произнес Вершков проникновенным голосом. — У нас там уже пять часов вечера.

— Тогда совсем другое дело! — Столь убедительный, а главное, нетривиальный довод сразил продавщицу, как говорится, наповал. — Сколько тебе бутылок?

— Бутылок десять, — ответил Вершков, на глазок оценив потребности своей оравы.

— С тебя двадцать четыре рубля. Пейте на здоровье!

Бутылки разместили в карманах. От ощущения их прохладной тяжести сразу полегчало — если не в организме, то хотя бы на душе.

Поблизости, как на заказ, оказалась небольшая шашлычная. Вместо столиков в землю были врыты огромные деревянные чурбаки, способные служить плахой даже для великанов.

Шашлыки тут тоже оказались необыкновенными — каждый кусок был величиной с кулак. На порцию выходило не меньше полкило мяса плюс гора зелени и отдельная миска с острым соусом.

— Нечего облизываться, — сказал Вершков своим спутникам. — Вы сюда не жрать пришли. Пары порций вполне хватит. Хлеба попросим побольше.

Когда начали разливать первую бутылку, сразу подобревший Бубенцов предложил Гофману-Разумову выпить за компанию. Однако тот наотрез отказался, заявив:

— Я, в отличие от некоторых, веду здоровый образ жизни. А вот шашлыка, с вашего позволения, отведаю. Хотелось бы знать, из чего он приготовлен.

Последняя фраза прозвучала несколько некстати, потому что к шашлычной со всех сторон уже сбегались собаки самых разных пород и размеров. Остановившись на безопасном расстоянии, они просительно уставились на людей, не то моля их о подачке, не то увещевая не есть мясо своих собратьев.

Впоследствии Костя убедился, что стаи бездомных собак — обязательная принадлежность любого южного города, но в этот момент кусок шашлыка (тем более изготовленного явно не из привычной свинины) застрял у него в горле.

Ситуация разрядилась благодаря шашлычнику, разогнавшему собак кусками тлеющего угля.

После третьего стакана Косте захорошело. Вино, пусть и недорогое, ничем не напоминало ту дрянь, которую в других регионах страны принято было называть портвейном или вермутом.

Воспользовавшись тем, что большинство публики было занято смакованием вина, Гофман-Разумов в одиночку сожрал почти весь шашлык, попрощался и отправился в сторону порта, где как раз в это время швартовался белоснежный иностранный лайнер.

— Приятно иногда полюбоваться на человека ведущего здоровый образ жизни, — сказал Бубенцов, глядя ему вслед. — Может, он еще и не курит.

— Не курит, не пьет, зато жрет, как кабан, — неодобрительно произнес Вершков. — Братва, трясите карманы. Нужны деньги. У меня — пас.

Продавщица милостиво приняла назад пустую тару и выдала очередные десять бутылок. На шашлык денег уже не хватило. Пришлось довольствоваться буханкой хлеба и вполне съедобной травой, которую кто-то нарвал на ближайшей клумбе. Благословенна земля, где эстрагон и кинза произрастают прямо посреди города!

Имея позади себя светло-серую громаду Дома литераторов, а впереди — синюю бухту, заполненную лодками, яхтами, катерами и пароходами, Костя ощутил приступ счастья, состояния для него столь же редкого, как оргазм — для древнего старца.

— Мне хорошо! — сказал он вслух. — Мне хорошо! Мне на самом деле хорошо! — И тут же, совсем другим голосом, добавил: — Но добром это все не кончится…

— Эх, гулять так гулять! — возопил вдруг Бубенцов, срывая с правой ноги ботинок. — Один раз живем! На самый крайний случай заначку хранил!

Заначка представляла собой зеленоватую пятидесятку — купюру по тем временам редкую, — спрятанную под стелькой.

— Молодец! Вот это по-нашему! — Вершков чмокнул его в лоб. — По такому случаю произвожу тебя из сотников прямо в войсковые старшины.

Денег хватило не только на вино и мясо, но и на портрет ныне правящего генсека, заключенный в шикарную багетовую рамку. Вершков давно присматривал его в витрине ближайшего книжного магазина.

Несмотря на противодействие некоторых патриотически настроенных семинаристов, портрет подожгли на углях мангала. Размахивая им, Вершков выкрикивал бессвязные, противоречивые лозунги:

— Долой тиранию! Долой тоталитаризм! Вся власть кухаркам! Свободу узникам совдепии! Да здравствует монархизм, православие и национал-социализм! Позор братьям по классу! Вернуть Царство Польское в состав России! Москва — третий Рим! Клязьма — второй Нил!

В конце концов к шашлычной прибыл патрульный «газик», но местная милиция действительно оказалась на диво либеральной. Дело ограничилось тем, что пылающие остатки портрета погасили в чаше бездействующего фонтана. Ни Вершков, ни вступившийся за него Бубенцов даже по шее не схлопотали.

— Писатели, — с искренним сочувствием произнес один из сержантов. — Их лечить надо по месту жительства, а не на курорты возить…

Первая половина дня, безусловно, удалась. Даже на обед уже не тянуло. Вернувшись в номер, вся троица завалилась спать, дабы набраться сил перед торжественным открытием семинара.

Впрочем, их отсутствие на этом мероприятии вряд ли бы кто заметил. Публики — и своей, и посторонней — в конференц-зал набилось битком. В большинстве своем это были профессиональные халявщики, рассчитывающие (а зря!) поживиться во время банкета. Пришли сюда и портовые проститутки, выискивающие состоятельных клиентов.

На глазах у Кости, пристроившегося вместе с Вершковым и Бубенцовым во втором ряду партера, одна малолетняя шалава прицепилась к Чирьякову, направлявшемуся мимо нее в президиум. На игривое предложение развлечься наследник кроманьонцев ответил словами библейского пророка: «Изыди, греховодница!» — однако визитку с адресом почему-то взял.

Для членов президиума, который, кстати говоря, никто не избирал, на сцене был установлен длинный стол, крытый зеленым сукном, и три ряда стульев. На столе сверкали батареи бутылок с прохладительными напитками, и, наверное, впервые в жизни Костя пожалел, что не является официальным лицом.

Сбоку к ним подсел совершенно трезвый Балахонов и прокурорским тоном поинтересовался:

— Разумов утром с вами в город шлялся?

— Да, а что такое?

— Тяжелейшее отравление. Неудержимый понос и все такое. Чем вы его там накормили?

— Шашлыком. Да только жрал он сам, в рот ему не пихали.