Юрий Брайдер - Жизнь Кости Жмуркина
Костя, относившийся к Вершкову с большой теплотой, посвятил этому событию короткую эпиграмму:
Вершков и партия едины.
Нашли друг друга две блядины.
Веселье между тем продолжалось, и число гостей множилось. Появился щуплый литовец с труднопроизносимой фамилией, начинавшейся не то на «Бур…», не то на «Бар…». Его, конечно, тут же окрестили Бармалеем. С собой запасливый прибалт принес штоф ликера и круг тминного сыра.
Затем приперся сосед Кости по номеру — краснодарец Бубенцов. Себя он считал казаком, причем белым (кубанское казачество вновь разделилось на белое и красное), состоящим, кроме всего прочего, в чине сотника. В доказательство он демонстрировал фотокарточку, на которой был изображен в казачьей форме, с шашкой и даже при крестах, происхождение которых внятно объяснить не мог. Его так и прозвали «сотник-заочник».
С собой Бубенцов привел японца, к семинару никакого отношения не имеющего и плохо говорящего по-русски.
— Напою косоглазого до отключки! — кричал самозваный сотник. — Возьму реванш за тысяча девятьсот пятый год!
Спустя час он уже лежал под столом почти без признаков жизни, а японец продолжал хладнокровно хлестать дармовую выпивку.
— В девятьсот пятом оскандалились, и нынче то же самое, — вздохнул Разломов.
Уже стало смеркаться. Кто-то сбегал в столовую и принес две тарелки — одну с винегретом, другую с котлетами. Японец отлучился на пару минут и явился с аккуратной белой канистрочкой, содержавшей рисовую водку — саке. Все о ней слышали, но пробовать никому не приходилось. Общий приговор был таков — ничего, пить можно, хотя градусов маловато. Дамский напиток.
Разговор как-то сам собой перешел на женщин, чему в немалой степени способствовал лунный свет, вливавшийся в окно, и романтическая атмосфера, присущая любому курортному городку, а тем более стоящему у моря.
Тема эта была неисчерпаемой, но на сей раз почему-то обсуждался не самый возвышенный ее аспект. Говорили главным образом о женских задницах. Тон задавал кандидат исторических наук Балахонов, защищавший диссертацию о временах императрицы Екатерины, известной своими легкими нравами.
— Тут нужно понять человеческую психологию, — говорил он. — Не только мужскую, но и сословную. К тому же с поправкой на эпоху. Ведь самодержица являлась столпом российской государственности, так сказать, ее символом. И вот ты, дворянин и патриот, присягавший императрице на верность и боготворящий ее, видишь перед собой этот символ в несколько своеобразном виде, а именно в виде огромной голой задницы, или, как галантно выражались в то время, в виде афедрона. — Балахонов развел руки примерно на метр, подумал и добавил еще сантиметров двадцать. — И тебе нужно этот афедрон без всякого почтения атаковать. Этого ждет не только сама его обладательница, но и статс-дама, находящаяся в смежной комнате.
— Хм, — произнес Разломов. — А почему бы императрице не принять более приличную позу?
— Дело в том, что во второй половине своего царствования матушка сильно раздобрела, и живот мешал ей осуществлять соитие в других, якобы более пристойных, положениях. То есть эта поза…
— Рачком-с! — брякнул невоспитанный Вершков.
— Буквой «гэ», — добавил из-под стола на мгновение очнувшийся Бубенцов.
— Как вам будет угодно, господа литераторы… Таким образом, эта поза, кстати говоря, наиболее употребимая среди примитивных племен и животных, стала любимой позой матушки в ее любовных забавах. Само собой, что на эту тему в свете ходило немало похабных слухов, часть из которых, надо думать, имела под собой почву.
— Любопытно было бы послушать, — сказал Разломов.
— Если верить апокрифическим мемуарам, приписываемым князю Зубову, одному из последних любовников матушки, на первых порах он весьма смущался возложенных на него обязанностей. Князь был молод и по-мужски крепок, но в отличие от Потемкина или братьев Орловых — весьма застенчив. Сношаться с императрицей для него было примерно то же самое, что… — Балахонов на мгновение задумался, подыскивая подходящее сравнение. — Что почистить ботфорты государственным штандартом или подтереться страничкой из Святого Писания. Тем не менее он усердно старался удовлетворить все прихоти матушки, а это, уж поверьте мне как историку, было непросто. Поначалу дело у них не заладилось. Вслух свои претензии матушка не высказывала, но, судя по тому, что князя, не в пример его предшественникам, обходили наградами и чинами, можно было сделать соответствующие выводы. Князь, от природы человек наблюдательный, стал замечать, что матушка позволяет себе такие вольности, какие не всякая служанка позволит. И вот он решил однажды — или пан, или пропал. Посоветоваться ему было не с кем. Князя при дворе недолюбливали, считая выскочкой. Прежние фавориты почти все были в опале, а лейб-медик такую тему обсуждать не стал бы. Зубов вознамерился действовать на свой страх и риск. Во время очередного совокупления, когда дело подошло к своему естественному завершению, он изменил направление атаки и направил свой детородный орган матушке в анус, проще говоря — в задний проход.
— Так сразу и направил! — засомневался Вершков, в подобных вопросах, похоже, разбиравшийся. — Даже без вазелина? Не верится что-то.
— Я же сказал, что дело подошло к своему естественному завершению. Последовало бурное извержение семени, которое и заменило собой смазочное вещество. Такие люди, как Зубов, могли без всякого gерерыва совершить два-три полноценных половых акта.
— Вот жеребец! — похвалил князя Вершков. — И что же дальше? Как отреагировала на эту вольность самодержица всероссийская?
— Сначала никак. То есть позволила князю завершить начатое. Зато на следующий день ему была пожалована деревенька в Козловском уезде, а к ней семьсот душ крестьян.
— Ублажил, значит…
— В дальнейшем забавы такого рода стали у матушки регулярными. По неподтвержденным источникам, она доверительно сообщила своей статс-даме, что полностью избавилась от запоров, мучивших ее в последнее время. Чины и ордена посыпались на юного князя дождем. К сожалению, матушка протянула недолго и, сидя на горшке, скончалась от сердечного приступа.
— Вы поведали нам весьма поучительную историю, — сказал Разломов, — а заодно описали весьма радикальный способ борьбы с запорами. К сожалению, он не для всех приемлем.
— Это проблема скорее моральная, чем медицинская, — пожал плечами Балахонов.
Сразу вслед за ним слово взял литовец Бармалей. Ему тоже не терпелось поведать собравшимся историю о женской заднице. А поскольку эта задница принадлежала непосредственно ответственному работнику Госкомпечати Крестьянкиной, все приготовились внимательно слушать.