Сергей Демченко - Люди из ниоткуда. Книга 1. Возлюбить себя

Вывозившись отчаянно в грязи и вдоволь накопавшись лопатами, они сумели выволочь на свет божий и просевший агрегат, и нашу увязающую новёхонькую технику, на которой и прибыли выручать монстра. Не могу сказать, что «обновке» я жутко обрадовался, ибо жрёт оно покруче слона, но в его чреве обнаружился небольшой запас «стратегических» медикаментов, не задохнувшийся в пыли веков двигатель и вполне сносная броня. По крайней мере, кое-какое укрытие для мобильной группы от огнестрельного оружия мы приобрели. Будет на чём иногда наводить жути на каких-нибудь заезжих «команчей».

На этом достоинства «пожирателя соляры» заканчивались. Однако Чекун, словно нервная квочка, ходил вокруг него с тряпкой кругами, и разве только не порывался затащить его с собой в постель, как детвора плюшевого мишку. У каждого свои представления о жизненных ценностях… Видно было, что парень попросту сходит с ума по технике. А поскольку свои джип и грузовик мы потчевали в основном сами, он отдал себя служению бронированному идолу. А! Пусть его тешится! Зато это чудовище ни разу за время своего пребывания во дворе не покрывалось пылью и не требовало чьего-нибудь ещё ухода. Признав хозяином Чекуна, оно чуть ли не виляло хвостом при его появлении.

Думаю, дай Чекуну волю, он бы просто вдохновенно поил из тазика соляркой и поливал бы эту гадину ею каждые полчаса.

Теперь эта груда холодеющего металла жирно сияла крутыми боками в свете фонарей, глупо пучась глазами-фарами на происходящее.

…Вспоминаю раз за разом всё, что прочёл, о столь масштабно и в разных вариациях расписанных событиях подобного рода. И неужели я чувствую некую ревность, что ли, от того, что у нас всё происходило не так картинно?! Не столь напыщенно и пафосно. У нас не было ни горящих небоскрёбов, ни героических усилий спасти ближнего или культурные ценности страны. Ни миндальных неубранных рощ. Ни подвигов почтальонов и сенаторов, объединивших остатки нации для воссоздания всё той же вечно непобедимой Америки… Ни уцелевших тебе Москвы и Колорадо-Спрингс… Ну, не было у нас ничего такого, о чём можно в веках сложить сагу для ложек с оркестром или спеть под балалайку с органом героическую песню!

Всё было почти обыденно, почти затрапезно. Бахнуло где-то, полыхнуло, затрясло… Кто-то ринулся кому-то на помощь. Где-то пошла настоящая война за будущее человечества. А мы… Мы же здесь все просто тонули и убегали, как крысы.

Хм… А было ли иначе?! Хоть где-то?

Не так ли, — как у нас и не по-книжному, — было всюду, куда докатилась хоть одна худая горошина этого страшного «урожая»? И было ли хоть где-нибудь именно так, о чём стоило бы дёргать струны или портить ещё долго не восстановимую в производстве бумагу?!

Если реально разобраться, человек везде одинаков. В любой точке земного шара.

Вроде бы всё у нас пока хорошо. Куда лучше, чем могло бы реально оказаться. Но что-то кувыркается в душе, не даёт мне никак покоя. Кто тут скажет, — что ждёт нас, например, завтра? На сколько, на какое ведомое лишь ей самой время, старуха Смерть дала нам отсрочку до прибытия своего задержавшегося рейса?…

…Тихо подошедший Вячеслав пристроил локти и ствол на парапете. Я смотрю на него и впервые, кажется, замечаю, как осунулся и постарел мой давний друг. Что его лицо, как и моё собственное, также покрывает сеть морщин, а русые волосы — уже лишь слабый фон для седого покрывала.

Две куриные, сморщенные от возраста и мороза задницы, стоящие на страже в холодной и промозглой ночи…

Чаще всего мы смотримся в зеркало именно на себя. И именно в себе с жалостью замечаем малейшие перемены.

Когда вы привыкаете к человеку, в течение долгих лет он кажется вам единицей постоянной, этакой константой, на которой замерло его собственно Я.

Тот же, кто весел, кто балагур и весельчак, кажется вам чуть ли не вечным.

Именно он воспринимается нами как не имеющая ни души, ни боли, ни переживаний кукла, всегда готовая быть рядом, услужливо повеселить вас и подурачиться. Поднять ваше царственное настроение весёлыми ужимками и прыжками…

И как же велико бывает наше изумление, когда мы вдруг обнаруживаем, что его внезапно, незаметно и как-то тихо не стало, что мы никогда более не будем подтрунивать над ним или не услышим его заразительного смеха…

В последнее время среди суеты, дел и переживаний мы как-то подутратили ту незримую нить, столь надёжно связывающую меня с этим человеком. Он стал для меня в некоторой степени частью механизма выживания, ещё одним безликим солдатом на поле войны. Этого не должно произойти ни в коем случае. Прости, старый товарищ. Я постараюсь исправить эту досадную оплошность.

О чём же грустишь ты, мой развесёлый друг?

— Привет, дружище… Как давно мы не беседовали с тобою вот так, — наедине и по душам…

— Не говори… Иногда кажется, что мы едва знакомы. — Славик хмыкнул. — Я ж понимаю, столько геморроя свалилось…

— Тем не менее, так не должно быть. Скажу тебе честно, старый придурок, — я рад, что ты жив, и всегда рядом! — Мы немного посмеялись, пихая друг друга в бока.

— Так что, командир, — долго мы ещё будем, как кроты, под землёй обитать?

— А тебе что, там уже неуютно? Заодно привыкаем к земле-то… — пытаюсь отшутиться. — Ежли что, ежли не сдюжим, решим вопрос по-умному и быстро: снова заболтим двери, уляжемся спать в нашем бункере, и тихо-тихо пустим углекислоту и газ. У нас же газ так пока и не использовался?

— Ну да, все двенадцать баллонов ещё стоят на «консерве». Пока обходимся дровами да углём.

— Ну, вот видишь. Так что устроим перед этим гонки на санках со снежной горки на приз, кому занимать при этом самый уютный лежак… И фамильный склеп у нас уже готов. Найдут нас лет эдак через триста. Мумиями. Твоя так и будет самой пышной. Нарядимся, как на карнавал. Тебе тоже что повеселее подберём, с бубенчиками…,- представить это так легко, что мы не удерживаемся и снова хохочем негромко.

Далёкий звук, похожий на морозный треск ветки, на некоторое время отвлекает нас и остальных.

— Шастает кто, что ли? — негромкий баритон Чекуна даёт нам понять, что солдаты тоже не дремлют.

— Либо ветка, либо… — впервые полноценно выползший на улицу и тут же напросившийся в караул Луцкий старательно прислушивался. — Блин, опять…

Звук выходил какой-то рассеянный, словно тягуче растворяемый в патоке снежного марева. И словно сорвавшийся с верхушек снег обламывает сухие ветки.

Часто — часто, словно прищёлкивание далёких кастаньет…

И тут Славиков нагрудный карман разразился треском атмосферных помех и обрывками криков: