Владислав Победоносцев - Тутти Кванти
— В отношении к «свс» и терцетам мы с вами точно молочные братья. За моих университетских коллег, тех, кто покрупнее, взялись давным-давно, скоро, по нехитрым расчетам, доберутся и до нас, середняков. Потому и я принял терцет с надеждой — может быть, наивной. А пока молюсь лишь о том — вот до какого уродства докатились! — чтобы обвинения, содержащиеся в переданных мне «свс», оказались обоснованными и не пришлось ничего фальсифицировать.
— Истинно так!.. А разве не уродство, что тайные доносчики как хотят повелевают сотнями синклитов и сотнями тысяч таких верноподданных, как мы, загнанных в терцеты!
— Да-да, создалась дикая иллюзия, будто терцетчик ведет объективное расследование. На самом деле над ним властвует «бог», который указует: вон того выверни наизнанку, вот здесь ищи, вон то найди!
— И всегда какая-то мелочь отыскивается, какой-то пустяковый грех обнаруживается.
— На этих реальных, хотя и ничтожнейших фактиках, на микрокрупицах правды, на подобии истины и замешена вся система доносительства. «Боги» среди нас, поэтому, искажая до неузнаваемости чей-то облик, они подсовывают через «свс» и узнаваемые черточки и штрихи — характера, поведения, деятельности.
— Вы правы, кое-какие штрихи верные, а портрет ложный! Я прямо-таки вижу такого «бога»-распорядителя сидящим в кустах: сам невидим, а толпы сбиваются с ног, чтобы выполнить его предписания. И в полном торжестве он гаденько мусолит потные ручонки — так ли еще заставлю вас поедать друг друга!.. Мерзко быть слепым орудием в руках таких маньяков и выполнять их злую волю.
— А мне «боги» видятся совсем не в кустах и не маньяками. Они изысканны в манерах, элегантны в одежде, предупредительны в общении, от них не услышишь резкого выражения, а тем более возражения, не дождешься экстравагантного поступка, на их гладких, без морщин, лицах неизменна приветливая улыбка, на пухлых губах не задержатся радушная шутка или изящный комплимент — словом, они во всех отношениях комильфо. И только изредка, когда они теряют над собой контроль — а это происходит лишь при срывах жертвы с уготованной ей дыбы, — их глаза начинают фосфоресцировать ненавистью. Но истает мгновение — и вновь на чудом сорвавшегося изливается палаческая теплота: она отвлекает, усыпляет несчастного — вплоть до очередного, теперь уже губительного укуса.
— Жутковатый эскиз к портрету еще одной разновидности доносчиков.
— Они, конечно, многомастны и разнолики во внешних проявлениях, но внутренне едины — оборотни: есть кто рядом — само обаяние или, на худой конец, приличие, нет — само зло во плоти, имеющее родительницей патологическую психику. И суть их едина — разрушители. Разумеется, не идейные — дескать, плохое разрушат, хорошее возведут: они природно не способны к какому-либо созиданию, — а корыстные: разрушают конкурентов или обидчиков — зачастую вместе с их полезными делами, — чтобы захватить кус посочней или покровавей отомстить.
— В целом согласен с вашим препарированием явления, коллега Фр, но справедливости ради давайте рассмотрим и тот единственный вариант, в котором «бог», боязливый озабоченный гражданин, получает оправдание: он не рвется ни к власти, ни к жирному куску и никому не мстит — он действительно сообщает правду о светском или культовом негодяе. Как быть?
— Так вы же взяли вариант, официально признанный нашей верой в качестве истинного! И вот результат: уже чуть ли не вся нация расслоилась на три неравные — и в количественном, и в правовом смысле — части: на доносчиков, обвиняемых и следователей.
— Возрадуемся, что мы с вами очутились в третьей!
— Увы, это сообщающиеся сосуды, и со временем, боюсь, телообмен, уже фиксируемый тут и там, резко возрастет… А вообще-то, по моему убеждению, быть надо так: если, почитая себя гражданином, ты наткнулся на злокозненного субъекта, сшибся с ним, но в одиночку не одолел, сообщай свои важные сведения куда и кому угодно, хоть Поводырю! Но!.. Но при этом назовись! Гражданин имеет имя. Если же ты прячешь его, какой ты гражданин?!
— Да кто бы прятался, не нависай угрозы: выгонит хозяин, затравит реве…
— Исследуем! Нормальный, а не трусливый гражданин открыто информирует синклит о бесчинствах, скажем, владельца фирмы. Терцет разбирается и устанавливает: обвинение справедливо. Что происходит в этом случае? Общество имеющимися в его распоряжении средствами — административными, судебными, культовыми — наказывает виновного, и оно же, общество, берет под защиту праведника. Подчеркиваю: государство — однажды и на все времена — должно гарантировать моральную и физическую защиту своему подданному, сказавшему правду, восставшему против произвола, вступившемуся за истину. А тому, кто вознамерится мстить справедливцу, — двойная кара. С обязательной демонстрацией его на телеэкране.
— А если информатор солгал?
— Он должен быть публично судим за навет на безвинного — опять-таки с непременной телетрансляцией — и в наказании приравниваться к нанесшим тяжкие телесные повреждения, а то и к покушавшимся на убийство — ведь нередко именно погибели своего недруга жаждет очернитель.
— Если откровенно, то и мне было не по нутру сокрытие имен, однако реальная опасность возмездия представлялась достаточным основанием для умолчания информатора о себе.
— Общество, состоящее из умолчателей, тайных доносителей, замаскированных клеветников, платных и добровольных осведомителей, не смеет причисляться не только к нравственным, но и вообще к цивилизованным. И какие бы ни превозносило оно добродетели — честь и честность, добропорядочность и милосердие, какие бы социальные лозунги ни выкрикивало — равенство и единение, братство и свобода, — такое общество обрекает себя в будущем на бесчестье и бессердечие, мракобесие и террор… Да и вправе ли такое будущее называться будущим? Ведь с ним всегда связываются светлые надежды…
— Стойте, господин Фр! Разве мы с вами не мчимся уже по этой самой безбудущности?! — Наэлектризованный внезапным прозрением, Зл развернулся всем корпусом к водителю и судорожно вцепился в его руку, легко лежащую на штурвале, точно пытаясь немедленно изменить курс и уйти с ложной и пугающей дороги. — Разве не оттого так ревет «Стреб», что все глубже вязнет в трясине мракобесия? И разве не вы и я, каждый персонально, увеличиваем массу этой засасывающей и зловонной трясины своим участием в происходящем, своей покорностью, своей трусостью, наконец?!
Резко оттолкнув попутчика, Фр все же не удержал аппарат, и он косо дернулся вверх.
— Ну, знаете… — выправляя «Стреб», севшим голосом прохрипел Фр замершему и молитвенно сложившему руки референту. — Наше счастье, что я залез в пустынный коридор… Кстати, свое «стойте» вы бы лучше крикнули чуть пораньше: я заболтался и проскочил поворот к прокатной фирме.