Вадим Еловенко - Очищение

– Толик, не насилуй меня. Сам смотри на цифры. Потребление крепкого алкоголя снизилось в РАЗЫ. Но полностью его вывести я не могу.

– Сигареты? Ты знаешь, сколько людей дохнет от этой мерзости?

– Не могу, Толик. Запретить не могу. И так запретили курить, где возможно. И так признали это НЕ ЛЕГКИМ наркотиком и требуем уведомления на каждой пачке. Люди не должны заблуждаться на свой счет, они должны знать, что они наркоманы. И человек, презирающий обдолбанных нариков возле подъездов, постепенно откажется и от этой отравы. Другого пути нет. Запрет породит сопротивление. Запрет алкоголя так и вовсе может к смене власти привести. Это я шучу…

Веккер отставил стакан и сказал:

– А мне лично не до шуток. Через два года выборы. Придет мудак, который скажет, что надо быть гуманнее. И погубит все, что мы сделали. Понимаешь?

– Получше тебя понимаю. Но и это отменить не смогу. Единственное… я тебя знакомил с тем кого на мое место будем проводить… Постарайся найти с ним тоже общий язык. Ну, или через меня общаться будете.

Они оба помолчали и хозяин кабинета, поднявшись, сказал:

– Что-то я заработался сегодня. Поехали ко мне. Там договорим. А то чем больше обо всем этом я думаю, тем больше понимаю, что мы просто просираем страну. А с тобой пообщавшись у меня какая-то надежда возникает.

– Угу… я это заметил… – сказал Толик поднимаясь. – Я вот с утра с зеркалом поговорю и тоже верить начинаю, что у нас есть шанс.

– А зеркало? – спросил хозяин улыбаясь.

Толик не ответил, он просто вышел из кабинета следом за гостеприимным хозяином. Он спешил по красным ковровым дорожкам, на ходу доедая бутерброд. Крошки падали из его неловких рук и даже охрана укоризненно смотрела на него. Они что голодных людей не видели?

– Скажи, Сема, – сонно спросила с заднего сидения Вика. – А в еврейских гетто кто порядок поддерживал?

– Евреи сами. – Отозвался ведущий машину Семен. – Их так и называли, еврейская полиция.

– Блин, как все похоже… – сказала Вика.

– А знаешь, как тут Толик на днях отчебучил? Начальству ляпнул, я уж думал его уволят нафиг за такое.

– Что он учудил? – Чуть бодрее спросила девушка.

– А на планерке, сказал: В мире все давно стало с ног на голову. Евреи, лучшие торговцы, стали лучшими вояками. Немцы, лучше вояки, стали лучшими торговцами. А Россия, потопившая в крови нацизм, вовсю пользует его методы. Охренительный мир!

Вика засмеялась сзади, хотя ей было не сказать чтобы шибко весело. А Семен спереди пояснил:

– Это не Толик придумал, но на планерке прозвучало так… в общем потом еще минут десять в нашем спецуправлении была гробовая тишина. Чую Веккера следаком куда-нибудь в провинцию отправят за такие разговорчики.

– Не отправят. – Уверенно сказала девушка, и устав лежать села нормально. – Скорее он отправит все ваше спецуправление. На камчатку! Фомин ты хочешь на камчатку? Там горы! Там такая красота… хотя я там никогда не бывала.

– И ты туда же! – изумился Фомин. – Да что вы все знаете о Веккере, чего я не знаю!? Рассказывай!

– Не могу. – Как-то странно горько сказала девушка. – Я слово дала. Спроси у него сам. Может, расскажет. Но я не думаю. Такие вещи не расскажешь никому.

– А ты как узнала? – спросил Фомин.

– По улыбке… – глухо ответила девушка, разглядывая черноту за окном. – Разве ты не видел его улыбку? Приглядись, он смотрит на все и на всех, словно все это уже было когда-то. Словно он все это прошел. Будто он знает, чем все это кончится. Знаешь как обидно что он ничего не рассказывает…

Осень уже вовсю буйствовала в тех краях, а скоро и холода обещали настоящие. С осенью девушку все чаще посещали странные депрессии. Она сама смеялась над ними, обзывая обострениями шизофрении, но в душе у нее что-то ворочалось нехорошее и словно кричало. Веккер назвал это предчувствием, когда она пожаловалась ему. И она поверила. Кажется, это было именно предчувствие. Глубокое, выработанное за века предками предчувствие беды. Большой беды.

Она вдруг всхлипнула и жалобно, и ни с того ни с сего, попросила:

– Сема, поцелуй меня. Только молчи и поцелуй!

– Чего? – изумился Фомин, чересчур кромко.

– Ну, хоть ты поцелуй, раз Веккер, сволочь, на меня даже не смотрит. Я что крокодил какой? От этого не заразится! Ты этого боишься!?– возмутилась девушка.

– Нет. – Жестко сказал Семен. – Но ты же…

– Ну и что? Я что перестала быть человеком от этого? Перестала дышать, думать, любить?! Да?

– Но как бы тебе сказать… Честно говоря стремно… – признался Семен сам не понимая как обижает Вику.

– Останови машину! – Потребовала девушка жестко.

– Это зона отчуждения! – Возмутился Фомин. – Нас потом задрючат какого хрена мы ее не проскочили, а остановились. А вдруг мы кого подобрали!?

– Останови машину, дурак! Подобрать можно в ту сторону, а какой смысл подбирать бегущих из-за колючки, чтобы их обратно вести!?

Фомин остановил. Вика вышла из салона и ее сильно передернула от контраста температур. Уже через минуту она обхватила себя за плечи и просто дрожала всем телом. Фомин тоже вышел и, закурив, предложил ей. Но девушка отказалась. Так они и стояли на трассе. Парень, не боявшийся смерти, но напуганный простым поцелуем с зараженной, и девчонка натасканная задерживать или убивать, но так желавшая простой любви. А мир-то действительно свихнулся…

Питер, сидя на краю бочки с дождевой водой с завистью смотрел на стражника, который заряжал арбалет. Глупо было просить его дать выстрелить, но мальчик, невольник детских желаний, решился:

– Господин стражник, а можно я попробую!?

Через губу, сквозь зубы, сплюнув, стражник даже ничего не ответил. Тогда Питер повторил свою просьбу канючащим голосом.

– Слышь ты, кусок … – разъяренно прорычал стражник. – Ты знаешь хоть, сколько стоит эта машина!? Уйди отсюда вообще. Ты где должен быть? На кухнях? Вот и вали. А то приперся дармоед…

Все это услышали спустившийся по каменным ступеням со стены барон и его подруга фон Керхен. Походя, барон махнул рукой стражнику и сказал:

– А ну, дай мальцу выстрелить! Поглядим. – Обращаясь к обрадованному Питеру, барон флегматично пообещал: – Если в кого-нибудь попадешь, со стены за ногу свешу.

Питер еле удержал тяжеленное ложе большого арбалета. Стоящий рядом стражник с сомнением глядел на это дело и кривился как отчего-то очень горького. А барон улыбался, наблюдая, как мальчик пытается навести оружие на цель – мешок с соломой подвешенный к шесту. Мальчику было очень неудобно тянуть рычаг тугого спуска, но Питер справился и со стальным звоном арбалет выстрелил. Он конечно не попал. Но это ничуть не уменьшило его восторга. Он был счастлив. Он сиял улыбкой и искренне говорил спасибо и стражнику и господину барону. Питер уже хотел было и, правда, бежать на кухни, где ему предстояло затирать опустевшие котлы после трапезы стражи, но барон его остановил: