В. Галечьян - Четвертый Рим

Эол повел взглядом, и друг его растянул в руках вынутый из кармана тонкий шнурок, готовый по первому слову накинуть его на шею полицейского. Однако тот смотрел на них, покачивая беспечно носком ботинка, будто не замечая всех приготовлений. И эта непонятная беспечность мешала Эолу отдать приказ о его ликвидации.

— Я, наверно, совсем на идиота похож, — сокрушался тем временем полицейский, осторожно скашивая взгляд на стоящего сбоку от него человека с веревкой в руках. — Что ж вы полагаете, я тут почти всю ночь лежу, ожидая с вами встречи, и о себе вовсе не озаботился. Нет, ребята, у меня все в порядке. Вы своей веревочкой и детишек в ясельках не напугаете, потому что у каждого ребеночка на вашу паршивую веревку есть ножичек в кармане у воспитателя. А мой ножичек в кармане — это острый разум.

— Делай! — крикнул Эол, и тотчас петля сомкнулась на горле говорившего.

Но вместо того чтобы повалиться навзничь, дрыгая ногами от удушья, полицейский остался сидеть, даже не переменясь в лице. Что-то не заладилось с руками душителя, и как он ни напрягал их, как ни пытался свести за спиной жертвы, ничего не получалось. Несколько секунд длилась беззвучная борьба человека со своими руками, потом кулаки разжались, руки бессильно скользнули по бедрам, а веревочка так и осталась висеть на шее полицейского.

— Ты что, — в исступлении закричал Эол, — ты что, заснул над ним! Ведь эта самая веревка по нам с тобой плачет!

Он хотел перехватить свисающие концы шнурка, и тотчас непонятная сила скрутила руки у него за спиной и отшвырнула его от кровати в угол. Сотоварищ его остался стоять, опустив руки вниз, и видно было, что эту позу он менять не собирается.

Полицейский встал, подобрал дубинку Эола, подошел к нему. Эол, увидя безнадежность попыток двинуть рукой или ногой, благоразумно стоял не шелохнувшись, следя расширенными глазами за всеми движениями экстрасенса.

— Почему, — спросил тот, подойдя к нему совсем близко и тыча дубинкой в лоб. — Почему я не могу в ответ протянуть тебя дубинкой по спине или ногам так, чтобы ты почувствовал всю смертельную боль, которую причинял другим. — Он размахнулся, и дубинка со свистом пронеслась в нескольких миллиметрах от лица Эола. — Почему я не могу перебить тебе кости, как вы это собирались сделать с Луцием, и выкинуть тело из окна. Такие были у вас планы, признайтесь?

Эол застонал и попытался рывком освободиться от стягивающих его метафизических пут.

— Надо сделать совсем простую мыслительную работу. Рокировку. Прикинуть на себя все, что ты причиняешь другим. Но с тобой и говорить на эту тему бесполезно. Такие, как ты, понимают только силу. Но я, могущий во всех подробностях вообразить действие боли, как я могу причинить ее даже таким выродкам, как вы. — Он засмеялся. — В католических церквах существовал обычай расправы без пролития крови. Вот и я сниму с себя моральную ответственность за ваши души и тела. Свяжу вас не воображаемой, а моральной веревкой и передам властям. Око за око, мальчики мои!

Уже светало, когда в коридоре лицея возле комнаты Луция раздались грузные шаги. Залитый светом коридор вдруг погрузился в темноту. Только резкая полоска света шла из-под двери. На секунду дверь отворилась и снова захлопнулась за вошедшим. Человек с закрытым платком подбородком и носом подошел к лежащим на кровати мастерски связанным и прикрученным к кровати громилам и вытащил откуда-то из рукава нож. Не торопясь, разрезал он одну веревку за другой, пока не уничтожил все связывающие движения путы. Затем он погасил в комнате свет и исчез за дверью.

Эол с товарищем полежали несколько минут неподвижно, не чая своего освобождения, потом заворочались, распрямляя спеленутые веревками члены. С кряхтением и стонами они сползли с кровати, поднялись, привели, как могли в темноте, себя в порядок и, не подбирая дубинок и шнурка, выскочили в коридор и исчезли во тьме. Их шаги были слышны какое-то время, потом затихли.

Вернувшись к себе, Луций с большим удивлением разглядывал следы, оставленные посетителями. Обрезанные куски веревки, дубинка, кастеты, одинокая туфля у входа. Воображение его отказывалось поверить даже в десятую долю опасности, которая высвечивалась в каждом найденном предмете. Наконец он решил объявиться директору, чтобы взять краткосрочный отпуск и уехать со всеми документами и братом в Санкт-Петербург. Несколько удивленный обилием праздношатающихся лицеистов и педагогов, которые временами шарахались от пробегающих с грозным видом шиваитов, однако же безо всяких приключений добрался Луций до третьего этажа и тут же вошел в прикрытую дверь директорской приемной. Комната поразила его присутствием нескольких лиц в белых халатах, окруживших выдвинутый в центр диван. На нем лежал некто весьма знакомый с закатившимися глазами и ледяной повязкой на лбу. Сестра набирала как раз одноразовым шприцем розовую жидкость из маленькой бутылочки, а повернутый спиной к окружающим и лицом к больному человек в полуформенном кителе тихо, но настойчиво вопрошал: «Кто же тебя так саданул, родимый?»

Видя, что присутствующим не до него, и справедливо полагая под белой повязкой мягкие черты секретаря, Луций ни минуты не медлил и, резко раскрыв двери, вошел в кабинет. То, что он увидел, поразило его. Соскользнув с остатков паркетного пола, Луций задержался на обломке перекрытия, который подозрительно кренился вниз, провисая в междуэтажную пустоту. Юноша замер на месте, чувствуя, что при малейшем движении может провалиться. Потом шажок за шажком ему удалось дойти до порога, с которого он так легкомысленно стартовал, и выбраться назад в приемную. Казалось, никто не обратил внимание на его манипуляции, но только он вышел за дверь кабинета, как к нему подлетел небольшой человек, вовсе ему не знакомый, и увлек его в коридор.

— Я насчет вашей кровати, — начал человек, продолжая держать Луция за руки своими худыми и очень цепкими пальцами. — Вы ведь сегодня не в стенах ночевали?

— Не в стенах, — с изумлением ответил Луций не в силах сообразить, по какому праву его допрашивают и какой линии ему лучше держаться.

«Может, он хочет купить мою кровать, так как она широкая и мягкая», — даже подумалось ему, и он стал мечтать о сделке, чтобы было на что купить билеты. Но вопрошающий как-то мало походил на коллекционеров подержанных кроватей, почему Луций с мыслью о продаже распрощался и снова прислушался к словам незнакомца.

— Вы после улицы должны были переодеться, — талдычил свое незнакомец, — надеюсь, эти двое вас не потревожили?