Клиффорд Саймак - Зарубежная фантастика

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

В течение трех дней Саттон трудился, пытаясь освободить корабль от тонн песка, который коварная река нанесла на него. Когда прошли еще три дня, он признал бесполезность этой работы, поскольку течение реки намывало песок быстрее, чем он убирал его. С этого момента он старался хотя бы очистить входной люк. И когда прошел еще день, после многих трудов он достиг своей цели. Он устало облокотился на металл корабля.

— Это игра, — сказал он себе. — В ней нужно рисковать.

Не было никакой возможности освободить корабль с помощью двигателей. Ракетные сопла, как он понял, были забиты песком, и всякая попытка продуть их закончится тем, что корабль испарится в атомном взрыве вместе со значительной частью местности. Он поднял корабль с планеты Сигма и летел на нем одиннадцать лет в пространстве силой только своего разума Так же он выиграл и в кости, когда наверху оказались две шестерки.

— Может быть, и на этот раз, — сказал он себе. — Возможно…

Но ведь здесь тонны песка, а он очень устал. Он чувствовал усталость, несмотря даже на то, что в его теле безотказно шла работа нечеловеческого метаболизма.

— Я перевернул две шестерки, — размышлял Саттон. — Однажды я перевернул две шестерки. Конечно, это было более сложно, чем теперешняя работа. Однако это требовало целеустремленности, требовало силы. А разве известно, какая тут потребуется сила? Какая сила потребуется, чтобы поднять затонувшую массу металла из горы песка. Не сила мускулов, а сила разума.

— Конечно, — думал он, — если я не могу поднять корабль, то могу совершить прыжок во времени. Перенести корабль, оставив его на месте, вперед на шесть тысяч лет. Однако при этом существовала опасность, последствия которой он даже не хотел себе представить. В этом прыжке через время он будет открыт всем воздействиям на него реки на протяжении шести тысяч лет.

Он дотянулся рукой до шеи, где висел на цепочке ключ.

Цепочки не было.

Его разум охватил внезапный ужас. Саттон стоял, застыв в неподвижности в течение некоторого времени.

— В кармане, — подумал он, но его руки тряслись, словно и они были уверены, что на это нет никакой надежды. Он никогда не клал ключ в свои карманы, а держал его на шее, на цепочке. Так он был в большей безопасности. Сначала он искал лихорадочно, а затем с мрачной холодной расчетливостью. В его карманах ключа не было.

— Значит, — подумал он, — цепочка порвалась. Цепочка лопнула, а затем провалилась внутрь моей одежды. — Он тщательно ощупал себя с ног до головы, но напрасно. Он снял рубашку, осторожно вытряхнул ее в надежде найти пропавший ключ. Затем отбросил ее в сторону, сел, снял брюки и начал искать в их складках, вывернув наизнанку.

Ключа и там не было.

Он на четвереньках обыскал песок на дне реки, пытаясь найти ключ при тусклом свете, который пробивался через толщу воды.

Спустя час он прекратил поиски.

Постоянно струящаяся по дну реки смесь воды и песка занесла траншею, которую он прорыл. И сейчас не было смысла рыть ее снова, поскольку люк не может быть открыт без ключа.

Его рубашка и брюки исчезли. Они были унесены течением.

Усталый, побежденный, он поплыл к берегу, с трудом преодолевая сопротивление воды. Его голова показалась на поверхности воды, и он увидел первые вечерние звезды, сиявшие на небе. На берегу он сел, прислонившись спиной к дереву, вздохнул, сделал еще вдох, затем заставил биться сердце. Первый удар, потом второй, третий… Он заставил человеческий метаболизм снова разработаться в себе.

Речка журчала около ног, как бы смеясь над ним. В долине, покрытой лесом, ночная птица начала выкрикивать свой призыв. Светлячки танцевали в воздухе в темноте над кустами. Комар укусил его, и он ударил по месту укуса. Кажется, не попал.

— Мне нужно где-то выспаться, — подумал он, — хотя бы в стоге сена или каком-нибудь амбаре. И какой-нибудь неприхотливой пищи, хотя бы из сада фермера, для того, чтобы заполнить пустой желудок. И затем одежду. Во всяком случае он знал, где может достать одежду.

Свои выходные дни он проводил в одиночестве. В течение всей остальной недели было очень много работы, нужно было без конца работать на земле, добывая работой пропитание. Нужно было пахать, собирать урожай. Нужно было заготавливать дрова в лесу, строить ограды, чинить их, ремонтировать машины. Вообще, все это требовало физических усилий, работы мускулов, в результате чего болела спина. Работать приходилось под палящим солнцем, лучи которого жгли шею, либо под ударами холодного ветра, который пронизывал зимой до костей.

В течение шести дней фермер работал. Эта работа притупляла его чувства и опустошала память. А к ночи, кроме изнурительного отупления, сама по себе работа становилась чем-то таким, что вызывало у него интерес и приносило удовлетворение. Ровная линия столбов, только что установленная для ограды, становилась для него чем-то вроде личного триумфа, когда он оглядывал свою работу. Поле, с которого убирается урожай, с пылью на колосьях и запахом солнца от золотистой соломы, и характерный звук сноповязалки становились символами изобилия, довольства и радости. И были моменты, когда розовые цветы яблонь, просвечивающие сквозь серебряную сетку весеннего дождя, становились символом дикого, языческого возрождения земли от зимнего сна.

В течение шести дней человек должен был работать, и у него не было времени, чтобы задумываться. А на седьмой день он отдыхал и должен был приложить всю свою силу, всю свою волю, чтобы бороться с чувством, с отчаянием, которое приносила с собой бездеятельность. Это была тоска по людям или по своему миру и привычному образу жизни, поскольку этот мир не был более добрым, более близким, более значительным, чем тот, который он оставил в будущем.

Это была тоска по работе, которая ожидала его, о той работе, которая никак не могла дождаться его. Тоска — о той задаче, которую нужно было выполнять, и которая могла оказаться невыполнимой.

Вначале еще была надежда.

— Конечно, — думал Саттон, — они будут искать меня. Конечно, они найдут способ отыскать меня.

Эта мысль была для него утешением и придавала душевное равновесие. Он не мог заставить себя тщательно проанализировать эту возможность, поскольку в глубине души понимал, хотя и гнал от себя эту мысль, что эта надежда может быть легко разрушена при таком анализе. Она выглядела слишком похожей на веру, на стремление выдать желаемое за действительное. И несмотря на то, что она давала некоторое самоуспокоение, все же могла оказаться просто призраком.