Виктор Колупаев - Безвременье

Орбитурал спросил про мотоцикл и, выслушав мой ответ, сказал: "Плохо", добавив какое-то ругательство. Затем последовали короткие вопросы и столь же лаконичные ответы.

— Смолокуровка существует?

— Да.

— Именно в пятидесяти двух километров от этого места?

— Примерно.

— Крещение приняли?

— Да.

— Что-нибудь из ряда вон выходящее было?

— Смотря из какого ряда, — сказал Пров.

— Вы что, СТР пятьдесят пять... вопроса не поняли?

— Из ряда вон вышла бутылка наипрекраснейшего вина.

 Орбитурал воззрился на меня.

— Были странности, — сказал я. — Датчики наверняка все зафиксировали.

— Вылетаем! — приказал Орбитурал.

К ионолету шли молча. У трапа я остановился и взглянул на пустыню, простирающуюся до самого горизонта. Мертвенные серо-коричневые тона нагнали на меня тоску. Что произошло здесь с нами? Кое-что я знал, но только непонятные мне факты, а не их объяснения. Наверняка, больше знал Пров, хотя ему еще не известно, что произошло со мной. Рассказывать при свидетелях я не хотел. Все равно придется докладывать Орбитуралу. Не скроешь. Но некоторые тонкости будут предназначены только для Прова. Много больше нас обоих знал, конечно, Орбитурал. Но вряд ли он поделится с нами тайнами, в которые посвящены Солярион и сам Галактион.

Ионолет обогнул гдом.

Мы прошли через специальное "чистилище" ГЕОКОСОЛа, переоделись в карантинную одежду, правда, личные вещи нам разрешили взять. Молчаливые люди в синих халатах проводили нас в отсек с пластиковой дверью без замка и ручек, но тем не менее плотно ставшую на свое место, как только мы вошли. Две медицинские койки с жесткими подголовниками, застеленные простынями, стол, привинченный к полу, да пара сверхлегких табуретов — вот и вся обстановка. Да... Телефон все-таки был, скорее всего местной связи. Стены голые, никаких внешних видимых "штучек", но, для кого надо, мы были как на ладони. В этом уж можно было не сомневаться.

— Похоже на арест, — сказал Пров, всегда воспринимавший события как неизменную данность, и завалился на койку.

Я еще походил туда-сюда, заглянул в туалет и последовал примеру Прова.

— Как тебе спалось одному в лесу?

— Шикарно. Провозился с генератором, а когда стемнело, залез в стог сена и потерялся до утра. Даже снов не видел.

— И никаких кошмаров?

— Нет, никаких. — Пров сделал ударение на последнем слове.

— А вот у меня...

— Никаких кошмаров, — повторил Пров, но уже с многозначительной ленцой.

Дверь вдруг отошла в сторону, и во всем блеске своего мундира, осанкой прямой и несгибаемой, с лицом важным, словно он только что раскрыл космический заговор, в отсек вошел Орбитурал. В руках он держал папку. Я, по привычке быть дисциплинированным, вскочил, а Пров остался лежать, как лежал, закинув ногу на ногу.

— СТР полста пять — четыреста восемьдесят четыре! Почему не приветствуете стоя старшего по составу?

— Живот болит, — довольно-таки нагло пробасил Пров.

— В раю побывали, так и зазнались? Не пришлось бы в ад попасть!

— Не пугай, начальник. Ад я уже прошел, а вот рай — впервые.

— Вопрос можно? — поспешил я прервать их нежелательно обострившийся диалог.

— Задавайте.

— Как понимать эту закрытую дверь?

— Карантин на трое суток. Вам ведь не привыкать.

— В таких условиях?

— Условия определяем мы.

Всячески подчеркиваемое им различие между нами и до наивности очевидное желание доказать во что бы то ни стало всем и вся его — Орбитурала — главенствующую роль в этом мире так и перли из него наружу. Или он играл непонятную для нас роль?

— Ради вас, — продолжил он, — неслыханное дело! — мы отключили силовое поле.

— Зато сэкономили энергию, — подал голос Пров. Он явно нарывался на неприятности.

— Прекратить болтовню! — сорвался на крик Орбитурал. — Вы уже однажды разболтали служебную тайну. А сейчас... — Он внезапно успокоился и с подчеркнутой торжественностью открыл папку и положил на стол лист пластиковой бумаги с эмблемой "Г.П.Т." — Предупреждаю: все виденное вами является геополисной тайной. За разглашение — преследование на срок до десяти лет. А для вас, СТР полста пять... — по максимуму. Подписывайте.

Не вступая в дальнейшие пререкания, мы подписали бумагу.

— Через неделю встретимся, — зловеще пообещал  с порога Орбитурал.

— Эк его разобрало, — рассмеялся Пров, опять заваливаясь на койку.

— Зачем ты его злишь?

— Нарочно. Пусть слышит, что мы ему нужны больше, чем он — нам... Ну, только общее впечатление о твоем хождении к святым местам.

— В чудеса я не верил...

— И что же...

— Наш спор ты выиграл. На двести процентов. Потому что это было не во сне — наяву. Очень уж было интересно увидеть тебя лежащим — никогда не угадаешь, где — живым в саркофаге! Фараон, правда, из тебя никудышный, но несли с почестями...

— Погоди, — с какой-то нервозной поспешностью приподнялся Пров. Руку отлежал... — Он многозначительно поводил пальцем по стене. — Пусть создадут нам соответствующие условия. Бутылочку помнишь?

И он прочел мне лекцию о виноделии далеких веков, о методах дегустации, о вкусе, запахе и цвете вин. Откуда только знал, или импровизировал на ходу? В разговорах на эту и другие интереснейшие темы мы незаметно скоротали вечер, съели "тюремный" ужин и затихли, предавшись каждый свои мыслям.

Что-то заставило меня проснуться раньше обычного. Времени было только половина пятого, еще спать бы да спать, но сна как не бывало. Я сел, настороженно вслушиваясь в предрассветную тишину. Бодро чеканя шаг, тикали настенные "ходики". Старинная резная мебель смутно вырисовывалась в свете ночника. Я же должен был заночевать в сторожке... Картина в рамке, как и тогда, на своем месте. Галина Вонифатьевна, должно быть, спит. Для чего я здесь? Ах, да... Картина... Я же задумал ее украсть... Полотно, исполненное какой-то мистической силы. Я беру ночник, подношу его ближе к картине, всматриваюсь... По-моему, нечто подобное, отдаленно знакомое, мне где-то приходилось раньше видеть... Определенно приходилось... С каким мастерством выписаны лица, нет, не лица, а чувства людей! Рука гения. Библейский сюжет: Христа ведут на распятие.

Странный, неясный звук органа, трепетный как крылья мотылька, едва уловимый, точно приглушенный вздох, возникает во мне. Так, вероятно, звучит струна тончайшей паутинки, тронутая невесомым лучом далекой звезды. Непонятное томление охватывает мою грудь. Словно кто-то, по-кошачьи вкрадчивый, держит мое сердце в мягких мохнатых лапках и гладит, гладит его, ласково и терпеливо уговаривая идти куда-то.