Френсис Шервуд - Книга сияния

Он понемногу проникался духом затеи.

— Парацельс использует слово «арканум», или волшебный эликсир. Вот его рецепт: «Опиум смешать с беленой, молотым жемчугом и кораллом, мумией, арабиком, дегтеподобным снадобьем, дезоарным камнем, приготовленным из коровьей кишки, янтаря, мускуса, иных масел, кости из сердца оленя и единорога». Этот мудрец вообще не представлял себе практическую медицину без опия.

— Действительно, если мы оставим в покое единорога, не станем беспокоиться об олене и о многом другом, а просто сделаем тридцать граммов славного эликсира, это будет сильнейший яд — или, скорее, лекарство, — согласился Келли.

— По-моему, турки каждый день принимают двенадцать гран, — сказал Ди. — Так, по крайней мере, я слышал.

— Четыре грана — уже очень много. Хотя, уверен, Киракос каждый день принимает больше.

— Вполне возможно.

— Но мы не можем получить опиум у Киракоса, — сказал Келли. — Определенно. И в аптеке тоже. Император тут же об этом узнает, задумается, заподозрит неладное. А та кухонно-садовая разновидность, которую используют повитухи, ведьмы и вообще все на свете, чтобы приготовить успокоительный чай, мягкое снотворное, снадобье для утешения плачущего младенца — нет, эти слабые и общедоступные семена нам не годятся. Для достижения нашей цели, дорогой друг, нам требуется мак от серьезного и опытного ценителя, сильнодействующий сок цветков, которые разводят специально, из которых выжимают выжат весь нектар, высушивают его до твердого состояния. То, что готовят настоящие знатоки. Джон, я говорю о лучшей разновидности этой ядовитой амброзии, той, которая ввозится и вывозится контрабандой, которая вообще запрещена и недостижима для всех жителей этого города, не считая самых богатых или самых распутных, рискующих плевать на закон. Мы должны заполучить creème de la creème.[41] Короче, нам подойдет только турецкий опиум.

— Он проявится в его моче, — заметил Ди, ибо широко известен был тот факт, что императорская моча каждое утро исследовалась в перегонном кубе придворными лекарями.

— У него не будет возможности помочиться. В смеси с вином эликсир подействует слишком быстро, а его печальное состояние припишут последствиям неумеренного винопития.

— А дегустатор, Эдвард?

— Дегустатор не будет пить весь кубок, верно? Дегустатор лишь отхлебнет.

— Дегустатор лишь отхлебнет, — эхом повторил Ди.

— Дегустатор лишь отхлебнет, — скороговоркой выпалил Келли, кругами расхаживая по комнате и хлопая в ладоши.

— Мне почти жаль императора, — сказал Ди. — В конце концов, его кончина станет столь безвременной.

— Не трать слезы на таких как он, если только ты не влюбился в топор, готовый опуститься тебе на шею.

— Получить трон только затем, чтобы тебя швырнули в могилу. Искать вечность и получить небытие. Некогда, Эдвард, он был невинным младенцем.

— Тихо, наши юноши возвращаются. Прими понурый вид. Вокруг шпионы и ложь.

Змеи в клетках у них за спиной свивались кольцами и снова разворачивались.

Жизнь Рудольфа II началась в Вене, знойным днем 18 июля 1552 года. При его рождении присутствовали семь повивальных бабок, священник и придворный астролог. Его мать отказалась от мирры, корня валерианы, турецкого мака, даже не глотнула воды, а лишь терпеливо переносила боль, что она считала своей христианской обязанностью, хотя еще ни одну женщину не произвели в святые за рождение ребенка, не считая Девы Марии. Фрейлины, которые слетелись точно вороны на падаль, шептались в альковах и темных углах, по коридорам и в передних. Ребенок-де очень маленький и скоро умрет. А кому в те времена не доводилось потерять ребенка — или даже двоих, троих? Даже королевам, что уж говорить о бедноте, где слабые и увечные обречены на смерть. Однако священник окрестил ребенка Рудольфом, а астролог составил его гороскоп. Созвездие — Рак, стихия — вода, характеристики включают в себя амбициозность, упорство и в то же самое время стремление держаться своего панциря, торопливо передвигаться боком — другими словами, качества прирожденного императора. Несмотря на знойный день, болезненного ребенка немедленно поместили в тело свежезабитого ягненка. Когда полость трупа остыла, другого только что зарезанного ягненка спешно доставили с бойни, и так одно животное за другим. Только на третий день будущий император смог присосаться к соску кормилицы. В результате всю свою жизнь Рудольф страдал от холода и даже в самые жаркие августовские дни в Праге носил тяжелые меха, привезенные из Московии. Поэтому Анна Мария Страда, любовница императора и мать его восьмерых детей, прозвала его Медведем. В самом деле, Рудольф залезал к ней в постель в чулках, ниспадающей волнами горностаевой шубе, а на голове вместо короны у него всегда была особая шапочка для спаривания с клапанами поверх ушей.

Кормилицей Рудольфа в те первые годы в Гофбургском замке была сильная, здоровая девушка, которая потеряла собственного ребенка — случайно заспала его. Сладкое молоко кормилицы, смешанное с солью ее слез, определило вкус Рудольфа к смеси сладкого и пикантного. Разумеется, можно было не опасаться, что она заспит и наследника Священной Римской империи. Первый сын Максимилиана II Рудольф спал в золотой колыбели в форме лебедя, инкрустированной жемчугом. Высоко над колыбелью красовалась маленькая детская корона с двуглавым орлом Габсбургов, одна голова которого глядит на запад, а другая на восток, и с короны белым туманом ниспадали тонкие занавеси.

Когда будущему императору исполнилось семь, началось его учение. Рудольфа вместе с его младшим братом Эрнстом предоставили заботам единственного в своем роде наставника — мастера Бергамо, чье тело напоминало клубень, водруженный на две соломинки. Они учили латинский алфавит по азбукам, страницы которых защищали тонкие роговые пластинки. По схожим книгам братья изучали цифры. С первых дней им преподавали этикет: сперва по книге Эразма «Хорошие манеры для детей», затем по его же «Воспитанию христианского принца», а затем по немецкому учебнику «Hof und Tischzuchtern» и французской книге по этикету и застольным манерам.

Всегда облаченного в тона бедноты, невнятно-серые или сально-желтоватые, мастера Бергамо юные принцы вскоре нарекли мастером Луковицей. Со временем Рудольфу предстояло стать императором или по крайней мере королем той или иной страны. Однако мастер Луковица свято верил: пожалеешь розгу — испортишь ребенка. И розог он не жалел. Более того, пока мальчики выполняли на уроках свои задания, мастер Бергамо острил и пробовал свое оружие, хлеща розгами по воздуху, прокалывал подушки, тыкал дряхлую борзую по кличке Шаци, которая спала в детской комнате, а также нередко фехтовал с ни в чем не повинными портьерами. Всегда наготове были березовые розги для спины, ивовые для икр и славная сосновая ветка изрядной длины для мальчишеских ягодиц. А по вечерам, после уроков, пока их усталый наставник отдыхал в публичном доме у скотобойни, юный Рудольф с братом Эрнстом пробирались в грязную комнату своего учителя. Там они мочились на камни в камине и тайком читали Рабле — про то, как гигант Гаргантюа съел двадцать французов вместе с салатом, как родился из уха матери и как пользовался гусиной шеей, чтобы подтереть грязную задницу. Эрнст и Рудольф, разумеется, говорили по-немецки, на языке их отца, и по-испански, на языке их матери, которая немецким пользовалась с неохотой и лишь по особым случаям. Они также могли читать по-французски без всякого содействия учебника или розги, просто бывая при дворе и прислушиваясь к разговорам. Латынь же мальчикам должен был преподать мастер Луковица, равно как арифметику, логику, музыку, астрономию, геометрию, риторику и теологию.