Фрэнк Херберт - Еретики Дюны
— Придет время, когда ты узнаешь нашу цель. Желание Таразы — с этого времени ты принимаешь собственные решения и, без сомнения, делаешься свободным в своих действиях.
Еще не замолчав, Одрейд заметила стеклянный блеск ментата в его глазах.
Тег вздохнул. «Взаимозависимости и ключевые бревна!» Чутьем ментата он уловил модель большого размера, уже за пределами накопленных им данных. Он и на секунду не мог поверить, что Одрейд пошла на откровенность из-за какой-то кровной привязанности. В ней была фундаментальная, догматичная и ритуальная сущность, воспитанная тренировками Бене Джессерит. Одрейд, дочь из его прошлого, была полной Преподобной Матерью с грандиозными силами мышечного и нервного контроля и полная жизнями-памятями по женской линии! Она была одной из особенных! Она знала такие уловки жестокости, о которых лишь немногие когда-либо вообще подозревали. Конечно, это сходство, эта сущность оставались, а ментат всегда такое видит. Что ей нужно?
«Подтверждение моего отцовства? У нее, безусловно, уже есть все подтверждения, которые она только может иметь».
Наблюдая сейчас, как Одрейд терпеливо ждет, когда его мысли придут к какому-нибудь решению, Тег вспомнил, что часто и вполне правдиво говорилось, что Преподобные Матери больше уже не члены человеческой расы, они движутся где-то вне главного течения, может, параллельно к нему, может быть, периодически ныряя в него ради собственных целей, но они навсегда отстранены от человечества. Они самоотстранились. Это опознавательный знак Преподобной Матери — ощущение сверхличности, которое делает их ближе к давно умершему Тирану, чем к тому человеческому стаду, из которого они произошли.
(Манипулирование. Вот их примета. Манипулирование всем и вся.)
— Я должен стать глазами Бене Джессерит, — сказал Тег. — Тараза хочет, чтобы я решил за всех вас.
Явно довольная Одрейд стиснула его руку.
— Отец! Какой же ты у меня!..
— У тебя действительно есть отец? — спросил он и пересказал ей то, что подумал сейчас о Бене Джессерит, о том, как они устранились из человеческого общества?
— Вне человечества, — сказала она. — До чего же занятная идея. А навигаторы Союза тоже вне своего исходного человеческого?
Он подумал над этим. Навигаторы Союза имели сильные различия с человечеством в его обычной форме. Рожденные в космосе; проводящие свои жизни в чанах меланжевого паза, искажающих исходную форму, они вытягиваются, у них перестраиваются конечности и внутренние органы. Но молодой навигатор, будучи в этрусе и до погружения в чан, способен скрещиваться с обычной женщиной. Это уже демонстрировалось. Оли, становились не-людьми, но не так, как Бене Джессерит.
— Навигаторы не родня вам по мышлению, — сказал он. — Они думают, по-человечески. Проведение корабля сквозь космос, даже владение ясновидением для прозрения безопасного пути — все равно модель их мышления такая, что ее может воспринять человек.
— Ты не принимаешь нашу, модель?.
— Принимаю, насколько могу, но где — то в вашем развитии вы вышли за пределы исходной человеческой модели… Думаю, вы даже можете очень хорошо представлять проявления совести, чтобы казаться людьми. Вот и ты сейчас так держишь меня под руку, как будто ты и в самом деле моя дочь.
— Я твоя дочь, но я не понимаю, почему ты так мало думаешь о нас.
— Совсем наоборот, я стою перед тобой, в благоговении.
— Перед своей собственной дочерью?.
— Перед любой Преподобной Матерью.
— Значит, мы существуем лишь для того, чтобы манипулировать меньшими творениями?
— По-моему, вы больше по-настоящему не чувствуете себя людьми. Есть в вас какой-то пробел; нехватка чего-то, что-то устранено. Вы теперь не из нас.
— Спасибо, — сказала Одрейд. — Тараза покорила мне:, что ты не заколеблешься говорить, правдиво, но я и сама знала это..
— К чему вы меня приготовили?
— Ты узнаешь, когда это случится… вот и все, что я могу сказать…. И все, что мне разрешено сказать..
«Опять манипулирование, — подумал он. — Черт их возьми!»
Одрейд хмыкнула. Она собиралась еще что-то сказать, но промолчала и пошла с Тегом в обратный путь.
Хотя она и заранее знала, что наверняка скажет Тег, его слова ее ранили. Она хотела сказать ему, что она — одна из тех, кто до сих пор чувствует себя человеком, но с его суждением об Ордене нельзя не считаться.
«Мы приучены отвергать любовь. Мы можем изобразить ее, но каждая из нас способна закончить представление в любой момент».
Сзади них раздались какие-то звуки. Они остановились и обернулись. Луцилла и Тараза выходили из шахты лифта, небрежно обсуждая свои наблюдения за гхолой.
— Ты абсолютно права, обращаясь с ним, как с одной из нас, — сказала Тараза.
Тег слышал, но не делал своих выводов, пока они ждали приближения двух женщин.
«Он знает, — подумала Одрейд. — Он не спросил меня о моей матери по рождению. Там не было уз, не было простого кодирования. Да, он знает».
Одрейд закрыла глаза, и память с поразительной силой воспроизвела перед ней живописное полотно. Эта картина висела на стене утренней комнаты Таразы. Благодаря мастерству икшианцев, прекрасная герметичная рама и покрытие из невидимого глазу плаза полностью сохраняли картину. Одрейд часто задерживалась перед картиной, каждый раз с ощущением, что, стоит лишь протянуть руку — и действительно коснешься древнего холста, столь хитроумно сохраненного икшианцами.
«Домики в Кордевилле». Это название, данное картине художником, как и имя художника, сохранилось на начищенной табличке: Винсент Ван Гог.
Эта вещь была датирована временем столь древним, от которого лишь редкие остатки — такие, как эта картина, — уцелели, донося физическое восприятие о тех эпохах. Прежде она старалась вообразить путешествия, совершенные этой картиной, ту цепь случайностей, которые привели ее, неповрежденной, в комнату Таразы.
При реставрации и консервации картины икшианцы проявили себя во всем блеске. Зритель мог прикоснуться к темному пятну в нижнем левом углу рамы. И немедленно до глубины души поражала истинная гениальность еще и икшианца, отреставрировавшего и спасшего гениальную работу. Имя этого икшианца было на раме: Мартин Буро. Это пятнышко, едва его коснешься пальцем, делается проекцией чувств — блаженство побега от той технологии, что сделала и Икшианскую Пробу. Буро восстановил не только картину, но и душу художника — зритель, приложивший палец, познавал, с каким чувством наносил Ван Гог каждый мазок. Все было поймано в этих мазках кисти, запечатлено при помощи человеческих движений.