СССР 2061 - СССР-2061. Том 9
Золотников вытащил из нагрудного кармана карточку-холопад, из которого мгновенно материализовались и застыли в воздухе маленькие космонавты, а рядом – некое существо со смутными очертаниями, от которого волнами шел яркий переливчатый свет. Длинные световые отростки, выходящие по обе стороны «тела» как кольца или щупальца, колыхались в воздухе, протягиваясь к космонавтам, от чего те боязливо пятились.
Достоевский с восхищением и опаской смотрел на такое реальное существо, но вдруг, нахмурившись, сердито произнес:
— Но помилуйте, зачем же вам я? Я первый раз вижу нечто подобное, к тому же я несовременен, одни плесневелые архаизмы в голове. Даже не представляю, что я могу вам посоветовать?
— Нет, дорогой мой Федор Михайлович, я не прошу у вас совета, я прошу вас о встрече с ними.
Немой вопрос повис в глазах побелевшего вдруг Достоевского.
— К-как вы сказали? Встреча…м-мне?
— Да, и это, конечно же, обсуждалось на закрытом чрезвычайном заседании Верховного Совета, кроме того, мы обсуждали это в ООН.
— Вот те на-а, — протянул Достоевский. — а мое согласие? Это тоже обсуждалось?
Федор Михайлович покраснел и стал нервно мять край шляпы.
— Да, обсуждались и варианты в случае вашего отказа, но они ведь не имеют отношения к нашему с вами делу? Поверьте, вы – наша верная надежда.
— Но почему, в конце концов, я?! — он вскричал, вскакивая с дивана. — Я даже не человек в прямом смысле, а всего-то… как это называется… «самообучающаяся эмоционально-ментальная электронно-генетическая суперпроекция!», — с трудом, по памяти вспоминая мудреные слова не своего века, он повторил подслушанную им когда-то учительскую абракадабру. Мне и горько, и унизительно говорить вам о том, что вы куда лучше меня знаете, что на самом деле я давно мертв! Я решительно не могу взять в толк, как я могу говорить с ЭТИМИ от лица человечества, ежели сам я – не человек!
— Не кипятитесь так, дорогой вы наш человек! — Золотников со значением произнес последнее слово, — вы дороги нам, и всегда будете дороги именно как человек, мыслитель, пророк, если хотите.
Поколебавшись, он продолжил:
— Раз уже вы знаете о том, что мы воссоздали вас в том образе и подобии, которое любим уже вторую сотню лет, с провидческим вашим умом и широтой сердца, вы поймете, почему я обращаюсь к вам.
Достоевский стал прохаживаться из угла в угол, морща лоб и что-то бормоча, прошло с минуту, Золотников молча ждал. Наконец, Достоевский остановился, решительно подошел к нему и почти со злостью выпалил:
— Черт знает что творится, но будь по-вашему!
Золотников от неожиданности подскочил с дивана и обнял его.
— Дорогой вы мой, ну спасибо! Вы, может быть, не только страну, всю планету сейчас спасаете!
— Планету так планету, — как-то обреченно буркнул Достоевский. — Притомился я с вами, милейший Сергей Михалыч, выкладывайте уже.
— Ничего сложного. Ведь это инопланетяне – они не знают нас, мы не знаем их, но хотим узнать. Надеюсь, вреда они вам не сделают, и, если повезет, и в голову к вам не проберутся, она-то у вас с секретом, — он подмигнул Достоевскому.
— Хм, ну спасибо.
— Не сердитесь, я просто говорю о том, какие карты у нас, ну, то есть, у вас. Их-то карт мы не знаем, но свои знать обязаны!
— Продолжайте.
— Вы просто представьте, словно вы на уроке, а вместо детей – эти светящиеся щупальца, думаю, это будет в самый раз.
— Да, идея ваша гениальна, — язвительно протянул Достоевский, — что же дальше?
— Не знаю, только вы сможете сказать, я не могу предсказать ни их реакции, ни, к сожалению, исходов.
— И это все, вы в это верите?
Он подумал, что если он не человек, а создание рук человеческих, пусть даже с щепоткой из праха Достоевского, то у него не может быть свободы воли. И та же страшная мысль сковала его с невиданной раньше силой – что у него нет души.
Ежели я – их создание, то какая тут душа?! И если я, тех-но-логия, рукотворная «проекция» переживаю как живой, а, быть может и острее, чем иной живой, то, может, и в помине нет никакой души у человека? И бога, получается, тоже нет?
Ему стало трудно дышать, он расстегнул воротничок, по руке пробежала мимолетная рябь как бы с цветным песком, такое бывало и раньше, в минуты сильных переживаний.
— Ну что же, Федор Михайлович, — Достоевский нервно обернулся, пронзив Сергея Михалыча отчаянным взглядом, но тот не смутился, — мы можем отправить вас на встречу прямо сейчас.
— Валяйте! — Достоевский только махнул рукой.
— Ну, удачи вам! Помните о том, что я говорил – как с детьми! — он вынул свой холопад, направил его на классика и тот исчез, пытаясь что-то сказать в ответ.
И в ту же секунду завис точно в центре огромной сферы, медленно поворачивавшейся вокруг своей оси. Одна половина ее являла изнутри идеально гладкое зеркало, к другой же, прозрачной, по кругу, оставляя в середине окно размером с небольшой стадион, была пристыкована дюжина каких-то модулей, каждый величиной с двухэтажный дом. В космической черноте «окна» миллионами искр горели звезды. Достоевский не сразу понял масштаб сооружения, но, увидев широкий иллюминатор в одном из окаймлявших прозрачную полусферу модулей и горстку смотревших оттуда на него людей, он вскрикнул.
Люди в иллюминаторе зашевелились и быстро отошли от «окна». Он заметил, как в зале замелькали фигурки из холопадов, а через пару секунд на него буквально нахлынули спокойная уверенность наравне с легкой эйфорией.
Отстраненный женский голос, чем-то похожий на голос актрисы начала века Ренаты Литвиновой, начал обратный отсчет: «..пять…четыре..».
«Три…два…один…старт» – ровно и умиротворяющее разносилось в гигантском шаре. Прямо по середине «окна» на Федора Михайловича смотрела та самая альфа Центавра (а точнее – невидимая глазу проксима Центавра), о которой писали фантасты уже более ста лет. Подумать только, космонавты Союза и он будут первыми, кто впервые в истории человечества прикоснется к другой звезде.
Достоевский уловил какое-то движение, словно ветер, вокруг зеркальной части. Приглядевшись, он понял, что это что-то невероятно быстро крутится, превратившись в еле заметную дымку. Шар заполнился слабым фиолетовым свечением, и вдруг все стало абсолютно темно. Ни одного лучика, ни одного звука. Пошевелиться было невозможно, он чувствовал абсолютный покой твердеющего гелия, само время будто остановилось.
Он не знал, как долго длилось это совершенное ничто – годы или мгновения, но в то же время он, наконец, понял, что существует, пусть даже в этом нигде и никогда. И с этой мыслью Достоевский «отключился».