Йохен Шимманг - Новый центр

Очень сильный шум

«…сожалею, что затронул болезненную, но необходимую тему бренности, в которой тем не менее есть нечто утешительное. Наши формы существования, в том числе здесь, преходящи; смею напомнить то печальное обстоятельство, что окончательный покой ждет нас, только когда мы умрем».

Отчетливый выкрик на общем фоне: «В нирване!» Смех, шиканье.

«Пожалуй, и в нирване, если угодно. Так или иначе, я завершаю свое выступление. Тут рядом — вино и кое-какая еда, угощайтесь, а чтобы предупредить возможные комментарии, сразу предупреждаю: это не тайная вечеря. Просто — еда и питье».

Общий гомерический хохот, вздохи облегчения.

Кое-кто припоминает, какой теплой была первая половина января 2030 года — влажная, серая, мглистая погода. Ежедневно температура доходила до шестнадцати градусов, а вечером и ночью не опускалась ниже нуля. В один из таких вечеров в «Метрополисе» шел американский фильм 1971 года. Это был предмет особой гордости Гернота, он добыл копию в заброшенных хранилищах давно закрытой фирмы проката в Мюнхене. Перед премьерным показом он сделал небольшой вводный доклад, в котором обратил внимание зрителей на то, что тема фильма, среди прочего, — кино как таковое и его вымирание. Безусловно, мы и сами это сразу заметили, когда стали смотреть сильно поврежденную черно-белую ленту. Фильм назывался «Последний киносеанс»[62] и показывал тоскливую жизнь и подростковые проблемы героев в захудалом техасском провинциальном городке году эдак в 1951-м. Девчонка мечтает потерять невинность, двое мальчишек крутятся вокруг нее, а хозяин кинотеатра, Сэм по прозвищу Лев, умирает. Если кто намеревается смыться отсюда, его возвращают назад: из этой дыры не вырвешься, разве что в Корею, где идет война. Фильм был бесконечно далек от нашей действительности, и тем не менее или как раз именно поэтому большинство из нас он очаровал и захватил, и когда включили свет, многие сидели с просветленными или озадаченными лицами.

В любом случае это был самый печальный фильм из всех, какие я смотрел до сих пор. Когда мы вышли на улицу, мне не захотелось сразу идти домой, но и говорить ни с кем тоже не хотелось, поэтому я быстро свернул на боковую тропинку и направился в сторону первой руины, не дожидаясь, когда меня кто-нибудь окликнет. Я приближался к невидимой границе с городом, одной из тех невидимых границ, о которых говорил Ритц. С тех пор как я сюда приехал, руины одна за другой обретали жилой вид, их перестраивали или сносили, и на этом месте возводили новое здание. Я словно попал в атмосферу планового строительного бума, и внешний облик территории за эти четыре месяца сильно переменился. Открытость и отсутствие правил все больше уступали место знакомым и определенным структурам. Но там, где петляли боковые проулки и тропинки, выводя в город, сохранялось еще множество пустырей, и до сих пор не созрели планы, как их использовать. По-прежнему сохранялась пара нелепых сараев из волнистой жести, и, наверное, никто, кроме госпожи Велькамп, не знал, для чего они могли служить при хунте. Теперь некоторые наши фирмы использовали их в качестве складских помещений.

Из одного такого сарая внезапно вышли двое детей, мальчик и девочка. Несмотря на то что было уже темно и дорога освещалась двумя тусклыми фонарями, я их сразу узнал. Это были брат и сестра, во время доклада Ритца они сидели на полу рядом с моим стулом, и звали их Джузеппе и Мария, хотя родители вовсе не были итальянцами. Их отец, Франц Вагнер, работал поваром в «Помидоре», мать — адвокат в какой-то компании в городе. Джузеппе лет одиннадцать, сестра — на год младше. На мальчике были джинсы на вырост, причем он тонул в них настолько, что я удивился, как он вообще может в них ходить. Руки у бедняжки по локоть скрывались в карманах. Мария на шаг отставала. На ней были ядовито-красные бархатные брюки, красный джемпер и черная блуза поверх него. Они поздоровались и хотели было пройти мимо, но я спросил:

— Что вы здесь делаете в столь поздний час?

В следующее же мгновение я готов был высечь самого себя за этот вопрос. Несомненно, было поздно, около одиннадцати, и я действительно спрашивал себя, не потеряли ли их родители. Но по большому счету все это меня совершенно не касалось.

— Мы немножко прогулялись там, снаружи, — сказал Джузеппе, — а теперь идем домой.

— Снаружи?

— Ну да, в городе. У друзей. Здесь ведь ничего нет.

— Вам тут не нравится?

— Иногда на территории довольно скучно, — сказала девочка. — У нас здесь мало друзей.

— У нас здесь вообще нет друзей, — решительно поправил ее Джузеппе.

— А ваши родители не возражают, что вы по вечерам одни ездите в город?

Я ненавидел себя за этот вопрос, и еще больше — за тот порыв, который заставил меня его задать. Это тебя совершенно не касается, твердил один внутренний голос. Но ведь это в высшей степени странно, подначивал другой.

— У наших родителей очень много дел. Отец и сейчас стоит у плиты.

— Это, между прочим, и мой отец, — встряла Мария.

— Ладно, хорошо, наш отец. Да не волнуйтесь, — сказал мальчик, — мы ведем себя осторожно.

Я не знаю, стал бы я расспрашивать дальше или пошел бы с ними, чтобы довести до дома. Но, произнеся эти последние слова, Джузеппе и его сестра просто повернулись и пошли прочь с решимостью, которая не позволила мне навязываться. Я некоторое время смотрел им вслед, пока они окончательно не пропали в темноте, а потом долго в потерянном состоянии стоял на границе нашей территории. Неожиданно мне показалось странным, что сарай, из которого они оба вышли, был не заперт. Я попытался войти в него, но теперь дверь не открывалась. Значит, дети заперли это помещение — возможно, электронным ключом, — и это показалось мне еще более странным, но я стал урезонивать себя, повторяя, что все это меня совершенно не касается и что все так или иначе разъяснится.

Буквально через пару дней после доклада Ритца у нас на территории впервые появились люди в форме. Я не имею в виду полицейских или пожарников, это были солдаты старой армии. Не молодежь, которая носила форменную одежду в качестве цитаты из серо-зеленых лет или модного аксессуара, как я видел это в «Арене», без погон или с разукрашенными петлицами, — а люди постарше, между двадцатью пятью и сорока годами, при полном обмундировании, которое хотя и было весьма потертым и выцветшим, но все дырочки залатаны, швы не расходятся и пуговицы на месте. Первыми появились два ефрейтора и один старший ефрейтор[63]. Однажды вечером они зашли в «Толстуху» выпить пива. Сели за столик в дальнем углу, разговоров с посетителями не заводили, никаких провокаций не устраивали и ушли, как только Хельме попытался с ними заговорить. Через пару дней два унтер-офицера прошли по территории, а вечером того же дня два лейтенанта стояли у кассы «Метрополиса», чтобы посмотреть «Последнее метро»: наши киноманы решили показывать этот фильм каждый день на позднем вечернем сеансе. Картина шла восемь лет подряд и впоследствии, как известно, стала особым аттракционом, входящим в обязательную культурную программу для туристов, приехавших в столицу. Еще через несколько дней трое офицеров пришли поужинать в «plaisir’e». Бдительный официант заметил их заранее и сообщил метрдотелю, тот распорядился поставить на все свободные столики табличку «Столик заказан». Офицеры остались ни с чем, но, когда уходили, на лицах у них, по словам Тобиаса Динкгрефе, было написано: «Ну погодите! Мы с вами еще встретимся!»