Михаил Чернолусский - Фаэтон

Утяеву и Ефрему нашли наконец трибуну ЮЗ 1804, и они заняли в соответствии с билетами места. Утяев с удивлением глянул на переводчика, но промолчал. А Ефрем съязвил:

— Философ ты, мужик. Случайно, не того, не из торгашей каких-нибудь?

— Что значит — торгашей? — не понял Рыжий.

— Ну, спекулянт, скажем.

— Что значит спекулянт? У нас бизнес!

Утяев рассмеялся и прервал разговор:

— Кто нам сказал, что враг в маске опаснее врага без маски?

— Господин Утяев, — ответил переводчик, — ближайшие десять трибун закуплены нашим Тобби. Здесь можно разговаривать.

Ефрем присвистнул.

— Стало быть, нам оказывают доверие…

— Однако отпустят ли, неизвестно, — сказал Рыжий и отошел в соседний ряд, где, видимо, увидел приятеля.

— Уй, сколько народу! — восхищался между тем Маратик.

Все расселись. Людмила Петровна сняла с лица маску.

— Между прочим, — сказал Утяев, рассматривая маску, — колдуньи существует у всех народов.

— Наверно, они только называются иначе, — поправила Утяева Людмила Петровна, вытирая платком вспотевшее лицо.

Тут раздался мощный гонг и на зеленом поле появились всадники на коровах. С южных ворот выехал отряд всадников на голубых коровах, с восточных — на зеленых, с западных — на белых, с северных — на красных коровах.

— Таких коров не бывает! — крикнул Маратик. — Не бывает!

— Тише, Маратик. Как же не бывает, когда ты их видишь, — успокаивала паренька Людмила Петровна.

— Да… Как говорится… э-э-э… — удивился Утяев.

Ефрем, нахмурившись, ждал продолжения. В эту минуту, к счастью, вернулся Рыжий переводчик, и все вскоре прояснилось.

Коровы, оказывается, были механические. Они, сказал Рыжий, дороги в производстве, но живых нечем было бы кормить, к тому же всадника на живую корову не посадишь и поле в чистоте вряд ли сохранишь.

— А на кой дьявол они тут нужны, вообще-то говоря? Для смеху?

— О нет! Отнюдь не для смеха.

Между тем от каждого отряда отделилось по одному рослому всаднику. Выхватив из-за поясов топоры, всадники на коровах понеслись друг на друга, красный сцепился с белым, зеленый — с голубым. Начался бой.

— Всадники с топорами, — шептал переводчик, — олицетворяют собой первобытные племена, существовавшие в этих краях до появления Первых Пришельцев. Меладу отрядами постоянно велись войны.

— Раньше соперничали племена, нынче торгаши-расисты Тобби, — сказал Ефрем.

— Если хотите, — согласился неожиданно Рыжий, — то вы сегодня Тобби и увидите.

— Будет еще один бой?! — обрадовался Маратик. Ему не ответили.

Утяев перестал смотреть на поле, неожиданно схватил за руку Ефрема.

— Послушай, Ефремушка, а ведь от лошади… э-э-э… бензином пахло. И морда у нее была какая-то не такая. А?!

Рыжий, услыхав это, улыбнулся и ответил вместо Ефрема:

— Наши лошади, господин Утяев, приводятся в движение электроэнергией от аккумуляторов, находящихся в брюхе. Бензином от них пахнуть не могло. Может быть, смазкой.

— Ох, смазкой… — испуганно прошептала Людмила Петровна, услыхав слова переводчика.

— Смотрите! Смотрите! — крикнул тут Маратик, и разговор оборвался.

На поле появился человек в костюме охотника. Он выстрелил из ружья, и всадники на коровах, прекратив бой, перепуганные, в панике понеслись к своим отрядам. Коровы вздыбили хвосты, и стадион ликующе загудел.

Утяева, однако, мало интересовало происходящее на стадионе. Ему хотелось вернуться к прерванному разговору. Поправив на голове Ефрема колпак лавочника, он сказал:

— Это что же, Ефремушка… э-э-э… получается? Взрослые забавляются игрушками, а детям и игрушек хороших придумать не могут?

Но директора никто уже не слушал. На зеленом поле назревали новые события. Выстрелив, охотник положил на землю ружье, снял с головы шляпу с пером и тоже положил ее у своих ног. Вслед за тем послышалась музыка, пронзительная, неземная, и охотник простер руки к небу. Высоко в сером небе — голубым его фаэтовцы уже давно не видят — вспыхнул яркий диск света, словно второе солнце; свет тотчас погас, и там родилась черная, быстро увеличивающаяся клякса. Она приближалась к стадиону.

Нарастающая тишина — вдруг прекратилась музыка — завораживала. Ефрем слышал, как дышит Людмила Петровна, испуганная и удивленная происходящим. Да и сам он кивал от удивления головой.

И вот Маратик вскрикнул. Первый: — Кони! Дядя Ефрем, кони!

Стадион взорвался.

По небу неслась с бешеной скоростью упряжка волшебных лошадей. Из-под копыт сыпались искры, из ноздрей — струи огня.

— Как говорится… — Остальные слова Утяева растворились в гуле.

Сделав круг над стадионом, упряжка стала снижаться. Колесница на огромных колесах раскрылась, и стадион увидел вооруженных копьями и мечами воинов в золотых шлемах. А в центре — женщину в желтом одеянии, в руке у нее был стяг с львинозмеиной головой.

Под восторженный рев толпы колесница опустилась на зеленовато-желтый искусственный ковер стадиона.

В женщине Ефрем узнал матушку, но из сухой согбенной старушки она сейчас превратилась в стройную величавую Повелительницу.

Колесница сделала круг почета и остановилась посреди стадиона. Матушка и вслед за ней воины медленно сошли на ковер. А волшебные кони — вновь в искрах и пламени — взвились в небо, управляемые одним оставшимся в колеснице человеком.

Стадион в торжественной тишине провожал упряжку, с Первыми Пришельцами.

Всадники четырех отрядов послезали со своих коров, и, все, встав на колени, склонили головы.

Прогремели три пушечных залпа, и вслед за этим миллионный стадион взорвался от мощного приветственного крика:

— О-о-о!.. О-о-о!.. О-о-о!..

— Слышишь, Ефремушка? О-о-о! Почему «о-о-о»? — прокричал в самое ухо Ефрема Утяев.

Ефрем оттолкнул Утяева — смотри, мол. Вдруг стадион смолк. Матушка подняла над головой выхваченный из ножен меч.

— Ну вот. А теперь внимание, — прошептал переводчик. — Смотрите! Это призыв к расизму. Вождей всех отрядов будут благословлять на разбой.

— Э-э-э… зачем? — удивился Утяев.

— Ради наживы, конечно!

— Тобби? — спросил Ефрем.

— Нет. «Тобби» — по-фаэтонски «отряд». Вождь — Бур.

Стадион молчал. Из отряда белых коров отделился один человек, он медленно приближался к матушке, окруженной воинами.

— Предупреждаю, сейчас будет настоящая казнь, — шепнул Рыжий переводчик Ефрему. — Это преступники, добровольно согласившиеся за большие деньги на смерть. Попросите детей и женщину отвернуться.