Евгений Соломенко - Ваш номер — тринадцатый

Этот малозапоминающийся товарищ тихим голосом доходчиво объяснил, что младший научный сотрудник Скурбеев как сознательный советский ученый и патриот обязан возложить свой талант на алтарь высших интересов родного государства. То бишь перейти в один сверхзасекреченный НИИ и там продолжить исследовательскую карьеру под эгидой Комитета государственной безопасности. Нет, разумеется, гражданин Скурбеев вправе отказаться от оказанного ему высокого доверия. Но тогда он в два счета вылетает с работы и вряд ли находит себе место в каком-либо ином научном учреждении Советского Союза.

Тут Намжилу припомнился рассказ, как в тридцать седьмом улан-удинские чекисты вломились в дацан и схватили тогдашнего Дхармараджи — духовного предводителя бурятских буддистов. А через пять дней преспокойно шлепнули его как злобного врага, который создал подпольную организацию, работавшую на японскую разведку. Сейчас, конечно, не тридцать седьмой год, и кандидата наук Скурбеева никакие чекисты к стенке не поставят. Но волчьим билетом обеспечат на долгие годы — пока бывший младший научный сотрудник не сопьется где-нибудь под забором…

Намжил подписал подсунутую ему бумажку.

Так, походя, за каких-то двадцать минут та белесая мышка-норушка перевернула всю его жизнь и, едва мелькнув, навсегда исчезла — ловить другие души.

…Что ж, он действительно сделал карьеру. И какую! Ого-го! Но во имя чего и какой ценой — об этом лучше не думать.

«Волга» наматывала на колеса мокрые километры загородного шоссе, а генерал все продолжал внутренний монолог. «И всю свою жизнь в госбезопасности ты ломал людей, заставлял их идти против совести. Потому, что тот белый мышонок с юркими глазками поселился в тебе. И сам он, и та липкая опаска, которую он в тебе породил. А что же — сегодня? Прозрение по темечку стукнуло? Да чего там прозревать, давно все ясно! Просто сегодня ты позволил себе признаться в этом».

И еще генерал подумал, что нельзя было эту мексиканскую ведьму ломать через колено: «Рано или поздно она убьет тебя, Намжил. А потом — и себя. Потом твои орлы по кретинскому своему тугоумию убьют этого Зорина, который вовсе уже ни с какой стороны…»

Свет противотуманных фонарей ломался в набегающих на машинное стекло струях, а генералу казалось — это его жизнь так изломана одним нескончаемым ненастьем.

Досье

Объявление

Оптовая база продает физическим лицам гробы дощатые б/у. Цены договорные.

Планерка уже закончилась, а Зорин все вертел в руках фотографию, разглядывая волевое, всей стране известное лицо:

— И траурную рамку дайте пожирнее. Чтоб это был не некролог, а конфетка! Согласно закону Авогадро! Не каждый день такие шишкари играют в ящик!

Вернул фото Заметельскому и зябко передернул плечами:

— А казалось бы, на таком бугае — пахать и пахать! И нате, пожалуйста: инфаркт миокарда, венки и марш Шопена. Что-то совсем уж короток век наш мужицкий стал!

Тут он бросил взгляд на притворно-траурную физиономию своего зама и осекся («Перед кем бисер мечу?!»). Резко поднялся и, уже выходя из зала заседаний, распорядился:

— Так что, Викентий Викентьевич, проследите лично! Сами понимаете…

А через сорок минут он страдал, отсиживая зад уже на другом совещании — в своей собственной фирме «Ортодокс».

— …Объективная обстановка и превалирующие тенденции общеизвестны: скачок индекса Доу-Джонса, падение мировых цен на нефть, дальнейшая девальвация рубля. В соответствии с ними мы внесли в финансовую стратегию фирмы следующие коррективы… — монотонно бубнил голос Короеда.

Такую кличку своему исполнительному директору Зорин присвоил за крайнюю его въедливость. Короед был сущим кладом: работал, как вол, никогда не ошибался, был педантичен до безобразия и точен, как солнечные часы.

А тот продолжал долбить свое, словно дятел — сухую осину:

— В соответствии с условной нормой досрочных платежей по закладным на ценные бумаги, а также принимая во внимание наши обязательства как пользователя по договору коммерческой концессии…

И вдруг Зорин словно бы уплыл из этого кабинета с финской офисной мебелью и оказался на берегу далекого озера, примостившимся на деревянной лавочке. А рядом с ним сидел повелитель коряг Сан Сеич. Смотрел на Зорина ясными своими глазами и говорил:

— Сильно ты изменился, Денис Викторыч! Какой-то совсем другой стал!

Не пенял, не укорял, а просто констатировал как факт.

Прав старый лесной пень! Эта же мысль нет-нет, да и прорывалась к Зорину сквозь сытое довольство, бередила, вселяла неясную тревогу. Да что там — изменился? Переродился! От и до! И дело тут не в должности, известности и капиталах. Эти приятности хотя и нравились чрезвычайно, но оставались только внешним обрамлением. А соль-то заключалась в глубинном, нутряном.

Пылилась в углу выцветшая иконка, бедная и простая, как полевая ромашка. И вот сняли ее с покосившейся полки, оправили в золотой, сапфирами изукрашенный оклад и перевесили из недужной хибарки в барские палаты. И не о том его, Зоринская, тревога, что оклад у иконки — другой, а о том, что иконка-то сама уже и не иконка вовсе. Исчезли с крашеной доски и нимб святой, и глаза всепрощающие…

Он мотнул головой, отгоняя наваждение. И вновь оказался в удобном кресле посреди директорского кабинета.

С каждым днем Зорин испытывал нарастающую потребность вновь повидаться с профессором-искусителем. Наконец не выдержал и накрутил номер:

— Фабиан Адрианович? Приветствует Зорин Денис Викторович.

— И я вас ответно приветствую, Зорин Денис Викторович, — откликнулась трубка. — Как ваше ничего?

— Спасибо! Мое ничего — хорошо, — в тон ему ответил Зорин. — Вот решил возобновить наше знакомство. Как насчет встретиться и посидеть в той же ресторации?

— Идея недурственна. Только тут одна закавыка, — вздохнула трубка. — Вы будете смеяться, но я пошел по вашим стопам.

— То есть? — не понял Зорин.

— То есть в прошлый раз вы растянули голеностоп, а нынче я себе порвал связку на ноге. Тягал свое железо, и в толчке не рассчитал сил. Такой вот кафешантан…

— А вы что же, штангой балуетесь?

— Именно что балуюсь: так, для себя.

— Значит, искомая встреча отменяется?

— Ну отчего же? Если вы готовы тряхнуть своим пионерским прошлым и, как убежденный тимуровец, навестить занемогшего товарища…

— Всегда готов! — отозвался повеселевший Зорин. — Диктуйте адрес вашей берлоги!