СССР 2061 - СССР-2061. Том 9

— А ещё я попрошу командование, — говорил Живагин, — выдать тебе, первый механик, скафандр и шлем.

Мальчик оглянулся на него – фиолетовые глаза искрились радостью. Геннадий в который раз выругал себя за постоянную занятость. Тянул до последнего дня, а много ли мальчишке надо для счастья.

— Купол! — связался он с диспетчером. — Шлюп просит выход!

— Шлюп! Есть выход! Западные ворота!

Внизу над кромкой вулкана Павлина в бликующей стене образовался прозрачный круг.

— Купол! Ворота вижу! Выхожу на прогулку!

Геннадий заложил вираж и послушный дисколёт спланировал к воротам под восторженный визг и смех Марсика.

Фиолетовое небо усыпано яркими звёздами. Над горизонтом висит неторопливый Фобос, а Деймос уже в зените и торопится вниз, чтобы скоро вновь обогнать брата. Яркое солнце ослепило при повороте, мальчишка прикрыл глаза ладонью.

— Здорово! Когда ты вернёшься и привезёшь настоящий скафандр, я поступлю в пилоты.

— Неприменно, — согласился Живагин, стараясь вести аппарат плавно без чувствительных перегрузок.

— Смотри, Живагин, какие дыры! Расплющив нос о стекло, Марсик смотрел на бушующую под шлюпом бурю.

— Гигантские смерчи, — пояснил Геннадий.

Бурый океан бушевал от края и до края. Глубокие воронки смерчей, похожие на пасти голодных чудовищ, разверзались на его поверхности глубокими колодцами. Они колыхались из стороны в сторону или стремительно неслись мимо и тела их извивались, словно тела змей ставших на хвосты. Грозовые разряды вспыхивали в глубине океана, и игра светотени порождала невиданных чудовищ.

— Здорово! Для большой «Анатры» смерчи – ерунда, — со знанием дела произнёс мальчик. Геннадий не стал возражать, только улыбнулся и кивнул.

— Олимп! Олимп! — воскликнул Марсик, указывая на северо-запад, когда шлюп проносился над Аскрийской горой.

Сверкнул на солнце скошенный цилиндр Аскрийской обсерватории. Жидкое тридцатиметровое зеркало, расположенное практически на экваторе планеты, стало вселенским оком Земли. Здесь озоновый купол не строили – радуги мешали наблюдениям.

— Вершина Треугольника Фарсиды, — сказал Геннадий, поворачивая аппарат к Олимпу.

Шлюп словно завис в безвоздушном пространстве под фиолетовым небом. Четыре гигантские вершины архипелагом возвышались над пыльным морем бури – равносторонний треугольник. Гора Павлина делила его основание пополам.

«А ведь уникальное место, — размышлял Геннадий, оставив джойстик штурвала автопилоту. — Будто кто-то специально возвёл вулканы для нас. Только здесь мог родиться Марсик – первый марсианин. Быть может, потому мальчик так быстро перерождается».

Споры о полном терраформировании Марса ведутся до сих пор. Уже нет того энтузиазма: Марс должен быть полностью преображён под человеческую цивилизацию! За пять лет вырос купол над кратером Павлина и теперь надо решать будет ли он расширяться до планетарных масштабов.

«Ну, создадим мы атмосферу. Ну, насадим яблонь. И что? Прощай уникальная планета? Что мы поймём в терраформированной планете, если на ней не останется привычной среды? Марс тем и уникален, что он Марс, а не Земля. Мы хотим преобразить его под себя. Он преображает нас», — Живагин обернулся к Марсику.

— Механик? Мальчик сидел в кресле, свесив рыжую головку на грудь.

— Марат? — пилот коснулся бледной ладошки. Холодная! Пальцы Геннадия легли на жилку под ухом мальчика.

— Марат! — Живагин уже выводил шлюп на вираж. — Купол! Это шлюп! Координаты ворот! Мы возвращаемся! Медбригаду в ангар!

Тепловые пушки не успели растопить иней на посадочной платформе, а пилот с Марсиком на руках бросился к открывающемуся шлюзу. Бланка выбежала ему навстречу, следом двое медиков с реанимационной капсулой.

Геннадий не смел смотреть ей в глаза. Он положил Марсика на белые подушки, накрыл прозрачным куполом и как прикованный поспешил за медиками в их отсек.

Через десять минут Бланка вышла в коридор. Стискивая до хруста пальцы, Жвагин сидел на стуле, не поднимая головы, спросил:

— Ну? Ну, что там? Она села рядом.

— Что же ты молчишь? Он не мог, понимаешь? Он не может!

— Его изменения были непредсказуемы…

— Нет! — Геннадий закрыл лицо ладонями, словно пытаясь удержать внезапно хлынувшую влагу. — Как же так? Ты не смогла… Я виноват!

— Гена! Ни кто не виноват, — она повернула Живагина к себе, обняла.

Пилот ткнулся в плечо женщины. Выбежавшие на шум медики, неловко потупив взоры, поспешили разойтись.

— Тшшш. Тихо, — шептала Бланка, гладя ладонью дрожащую спину пилота. — Никто не виноват, — голос её дрожал. — Мы же знали, были готовы к этому.

— К этому нельзя быть готовым, — Живагин отстранился, стёр с лица влагу.

— Нельзя, — согласилась Бланка. — Но сейчас тебя ждёт Земля. Он ничего не ответил и не мог смотреть на неё.

— Да, — наконец сказал он, поднимаясь. — Через пять часов вылет. Пора.

Геннадий Живагин пошёл в свою каюту, а она осталась сидеть, глядя на его ссутуленную спину. Если бы он знал всё… Бланка вытерла слёзы, тяжело вздохнула и вернулась в кабинет.

— Трансформация завершена! Трансформация завершена! — сообщал рабочий комп, на галомониторе горела красная иконка.

Бланка села за стол и набрала код. Существо было высоким, немного сутулилось при ходьбе, но быстро перемещалось по склонам каньонов и скалам, ловко цепляясь длинными пальцами за уступы. Вот оно прыгнуло, вытянув конечности, подобно земной обезьяне. Бланка повернула изображение: от поясницы до лопаток параллельно позвоночнику тянутся два выступа, линия рыжих волос кончается меж покатых плечей. Уже не человек… Она помедлила. Вдруг стало страшно заглянуть в его лицо.

— О, Господи, да что же это с тобой, Бланка? — прошептала женщина. — Давай. Ты же учёный.

Фиолетовые глаза глянули в упор и марсианин улыбнулся. Широкий приплюснутый нос по-мальчишечьи шмыгнул.

— Это всего лишь программа, — уговаривала себя Бланка. — Всего лишь программа. Влага падала на рабочий стол.

— Не надо плакать, — сработала модель голоса марсианина, его реакция на человеческие чувства. — Ма…

Нервы не выдержали. Бланка быстро отключила комп, не дослушав фразы. Кружилась голова, комок тошноты подступил к горлу. Она коснулась живота, переводя дыхание. Это хорошо, что он улетел. Если бы он знал всё…

Солнце медленно, но верно уходило за старое здание архива, что высилось своими десятью этажами через дорогу. Этот архив уже стоял здесь, когда строили наш дом, а тому уже больше шестидесяти лет. В каком году я сюда заехал? В девяносто шестом? Да, точно… Осенью будет ровно шестьдесят пять, кстати. А архив строили ещё при первом Союзе, значит, ему больше семидесяти. Не помню уже, был ли он уже тогда такого угрюмо-серого цвета, наверное, все-таки был, отделкой его всё это время не баловали. Впрочем, зачем архиву отделка? Не театр, небось, и даже не детский сад. Радовать глаз не обязан. Тем более что небо на его фоне смотрится просто замечательно. Конечно, это ещё вопрос, что чему фон, небо архиву, или архив небу, но гораздо приятнее думать, что небо – главное, а всё остальное для него – только фон. Хорошее нынче утром небо. Такие чистые цвета случаются у нас не часто. Вот, в мае, например, как сейчас. Иногда еще летом с утра пораньше. Чем-то оно напоминает небо в Альпах на этой горе, как её… Я помню, было небо, я не помню – где… Там ещё стоял ресторан вращающийся… Ага, Шилтхорн. Хотя нет, то было как-то гуще и темнее, а это нежное и прозрачное, как акварельная краска. Была бы у меня старческая дальнозоркость, я бы через это небо увидел звёзды даже сейчас. Но и так хорошо. Без дальнозоркости. А звёзды погляжу вечером, ближе к ночи. Что я, звёзд, что ли, не видел? Еще как видел, и не раз. Можно сказать, совсем близко. С Луны, например. Они там вообще практически рядом. Давно это, правда, случилось, лет уже двадцать пять тому, когда был я заметно помоложе. Ну, ничего. На память пока не жалуюсь. Помню всё, как вчера. Да, лететь на Луну в первый раз – почти что как в первый раз прыгать с парашютом. Понятно, что всё давным-давно отлажено и тысячи раз проверено, а всё равно где-то там глубоко внутри мандраж не проходит до тех пор, пока опять не встанешь на твердую землю и не поймешь, что жив, цел… И до чего же это ХОРОШО – прочно стоять своими ногами на своей земле.