Арно Шмидт - Респубика ученых
А-ау вот оно: кажется, придумал!: «Вы исповедуете манихейство!!» (В самом экзальтированном тоне, с видом самого искреннего и глубокого восхищения — да ведь и впрямь идея, посетившая девицу, была что надо!)
Она стояла на холсте; жемчужно серея телом; ее тяжелая челюсть беззвучно приоткрылась раз-другой — и тут она завизжала по-стрекозиному тонко и в то же время оглушающе-пронзительно: «Oh really! That’s me!»[150] (И мы вместе принялись объяснять нетерпеливо ожидающему Инглфилду значение необходимых для понимания картины терминологических пар: Ормузд и Ариман; день и ночь; правый борт и левый борт. / Тут мне вспомнилось еще более элегантное выражение «Черное и белое». Всякий раз она обнимала меня, и всякий раз я ощущал решетку ее ребер. И мы вместе достали из гениально-захламленной кухни столь счастливо упомянутую марку виски.) Инглфилд лишь пригубил свой стакан и с озабоченным видом поднялся на второй этаж, чтобы позвонить оттуда.
Наедине с этим бледным членистоногим: она была в полном зашоре («из-неможена» после тяжкого ночного труда; измочалена, а теперь еще эта пара стопок алкоголя!); руки у нее ходили ходуном, как у марионетки: мы снова вскочили и обошли вокруг новой скульптурной группы: изгибы тел черных партнеров, откинувшихся в полете, словно на качелях, производили грандиозное впечатление!: «Рискованная забава!: Black[151] как раз набирает скорость: Cave![152] Quite so:[153] эта вещь мне, несомненно, удалась.» сказала она, вне себя от счастья. Снова положила мне свои руки на плечи (срабатывает инстинкт жертвы, у которой паук собирается высосать все соки: выстоять! Тут мой нос очутился в непосредственной близости от ее груди; и я, движимый чисто научным интересом, ткнулся им —? -: нет: ни малейших следов присутствия. Сзади можно было без труда взять руками ее позвоночник, напоминавший узловатую дубинку. Объем талии? — ну; сантиметров 60, не больше (это при росте-то 2 метра 12 сантиметров: бедный Инглфилд!) / Она в изнеможении упала на широкую кожаную тахту. Выразила желание выпить еще; но я решительно удержал ее от этого, и она поблагодарила меня за проявленную заботу своим писклявым голосом, взяв верхнее «до», никак не меньше: «вы правы: за мной постоянно нужно присматривать».). / На лестнице послышались шаги спускающегося сверху Инглфилда; он выглядел довольным:
«All right.[154] Мы можем посетить обоих. — Тут недалеко, всего четверть часа; я еще успею по дороге показать Вам наш порт и аэродром. — Берти?: Good bye![155] А сейчас ложись спать.» / Он тщательно укутал ее двумя одеялами (одного ей бы не хватило — слишком коротко): ее бледное костлявое лицо, обернутое двумя кричащей расцветки пледами, смотрело на нас — вылитый Щелкунчик! Рот еще был открыт и что-то бессвязно шептал; громадные, тупо выпученные глаза остекленели. Но вот лицо словно подернулось паутиной, все черты его разгладились. Первый глубокий вздох. Мы настороженно стояли поодаль. Еще один. — И вдруг тишину разорвал пронзительно-резкий голос, полный необычайной силы, словно кто-то дунул в огромный рог: «Ступня! — Ступня у этой черной бабы: «ее нужно сделать поменьше!») Удовлетворенный вздох, напоминающий посвистывание ветра в штакетнике. Затем спящая, походившая на гигантского паука, успокоилась, опала, лишь 1000 ее суставов и сочленений двигались… И мы, на цыпочках, со значением переглядываясь и кивая друг другу, двинулись к выходу через разные двери: «What a woman!»[156]
Вверх по Портовой улице: Там, за деревьями, гостиница, где мы будем обедать.» / «В порт мне, в общем-то, не так уж и нужно», сказал я, «еще по прибытии я в достаточной мере увидел и оценил его; здесь для меня значительно больше интересного». (Но все-таки мне пришлось проследовать за ним по крайней мере хотя бы в одно из складских помещений, где хранилось продовольствие: «Позвольте мне открыть Вам одну баночку?» / Он только усмехнулся, увидев на моем лице недоверчивое выражение; мне было позволено выбрать банку любых консервов по вкусу. — Ну, скажем, э-э: вот эту!» («Деликатесная колбаса из телячьего ливера: я внезапно ощутил голод и в то же время меня останавливало опасение переусердствовать в еде!) Я начал пробовать консервы, глубокомысленно наморщив лоб; без остановки работая столовой ложкой: пока не показалось дно, залитое слоем желе с пряностями, очистив всю банку весом в три четверти фунта, содержавшую чистое мясо, без костей. (Они смотрели, как я ем: сначала как на нечто само собой разумеющееся. Несколько позже, когда я погрузился в содержимое банки глубже, с некоторым замешательством. Когда банка была опустошена более чем наполовину — с веселыми улыбками, явно находя в этом повод для развлечения. Потом — беспомощно-вопрошающе. В полном смятении чувств и мыслей, не зная, что предпринять. И услышав, как ложка заскребла о дно банки, взглянули друг на друга, словно желая воздать мне должное: о, да это отчаянный парень!: Такого голыми руками не возьмешь! (И когда я, обдавая их ливерным ароматом, возвестил: «Несравненно! (И тут же тщательно занес в блокнот этот факт, состроив важную физиономию), они широко развели руками, явно в восхищении от меня: «Let the eagle scream!»[157]/ Так, а теперь незаметно ослабить ремень брюк на две дырочки!)/
А вот и аэродром: на эскалаторах орудовал персонал, состоявший из североамериканцев (однако местность считалась Нейтральной Зоной!): «За это мы должны были уступить «больши» ракетодром.» / Верно: там, впереди, уже сновали какие-то фигуры. / Или нет: будем всегда точны в наших выражениях: они отнюдь не «сновали»; пожалуй, они неторопливо расхаживали, приземистые и уверенные, держа в каждой руке по увесистому гаечному ключу. / И снова дальше, вновь немного назад по Портовой улице, делая сложные виражи и головокружительные повороты (может быть, отчасти и не такие уж необходимые?: Если судить по имевшемуся у меня плану местности, похоже, так оно и было. / Совершенно не ощущалось, что ты находишься на своего рода корабле!). -
Визит к современному отшельнику: «Я хочу удалиться от мира, жить в одиночестве: сообщил он восемь дней назад администрации острова; мрачно и односложно; и переехал в сельскую местность. / Запущенный, специально напоказ нестриженый и нечесаный, хотя костюм на нем сидел как влитой (имелся и телефон; на гардеробе, в прихожей. Проверил я между делом и его ватерклозет: роскошная туалетная бумага!: двойная; внешняя сторона прочная, ворсистая, не скользит; внутренняя шелковисто-гладкая и мягкая: Your family will be impressed — your guests will be rave about it,[158] «обладающая изумительной абсорбирующей способностью». А через 4 недели, когда эта бумага пройдет апробацию на острове, на ней будет понаписано много чего другого; только не думать об этом!) / Очаровательна та саркастически-горькая грубоватость, с какой он встретил нас. Он составил изумительнейшую коллекцию фраз и выражений, выражающих нелюбовь и презрение к роду человеческому, и ни одного из них он от нас не утаил — одно из них, настолько многословное, что я не успел записать его с первого раза, он со всей любезностью повторил для меня в целях его письменной фиксации. / (Но какова витальность этого человека!: Ему уже, должно быть, далеко за восемьдесят — ну, конечно: ведь он, если я не ошибаюсь, родился в 1921 году? — а у него еще не было ни одного седого волоса; все зубы целы; на какое время он заказал себе секретаршу? На пол-одиннадцатого? — Ну, вот, видите; у них тут вообще никаких забот. А у художников половые железы вообще словно из чугуна отлиты: взять того же Тициана — старику уже стукнуло сто, а ему все еще хотелось! А Фонтенель? Ну, этого вообще недаром прозвали «secretaire perpetuel».)[159] / И все же хозяин, казалось, был на удивление обрадован нашим визитом (хотя он и продолжал выдавать на всю катушку все новые и новые хохмы про отшельников, прохаживаясь по адресу «нарушителей» его уединения. Да мы и сами держались тише воды, ниже травы, полностью сознавая свою вину!) / В сущности, он был очарователен, этот старикан. И книги его — если он вообще их писал — были вовсе не так уж плохи. Хотя и — not in my line[160] —; но это еще ничего не значит. / Появившаяся точно к назначенному времени секретарша избавила нас от необходимости продолжать беседу: он, резко вскочив, оттеснил нас к двери; кивнул еще раз, грозно насупив брови (и демонстративно захлопнул дверь:!)