В. Галечьян - Четвертый Рим

— Может быть, не может быть, — проворчал Илия, — может быть, бумаги ничего не стоят, вся надежда была на батюшку, а он застрял.

— В подвале его тоже долго не удержишь, — рассудительно сказал Петя. — Черт его знает, есть ли покупатели на попов. Повезло нам, надо сказать, с операцией, так не будем дразнить удачу. Пусть батюшка спит, а мы, пока никто нас не застал и не нафискалил, пойдем-ка тоже вздремнем.

Для очистки совести еще раз постарались сдернуть втроем батюшку со ступеньки, но он застрял основательно. Тогда, бросив прощальный взгляд на задравшийся выше колен голубой батюшкин халат и голые ноги, торчащие сквозь прутья перил, злоумышленники запрыгали вверх по лестнице и исчезли за поворотом коридора.

Батюшка проснулся оттого, что у него свело судорогой левую ногу, причем так, что ее просто нельзя было повернуть. Он застонал, хотел приподняться, оперся рукой, как он полагал, о матрац и ощутил ребро каменной ступени. Одурманенное сознание батюшки медленно реагировало на ситуацию, но все-таки он почувствовал, что лежит не в кровати. С большим усилием разлепил он глаза, не решаясь шевельнуть головой, которая почему-то болела чуть ли не в десяти отдельных местах, и увидел высоко над собой белый лепной потолок. Чуть скосив глаза, он разглядел знакомые очертания перил с торчащей в них его собственной ногой. Батюшка застонал и попробовал перевернуться. Однако ничего не получилось. Проклятые прутья плотно держали ногу. Он еще раз дернул ей и окончательно пришел в себя. Он лежал на спине вниз головой на лестнице в одном халате, одетом на голое тело, и в громадные окна, распахнутые между этажами, било сияющее утреннее небо. Голова его чувствовала себя так, будто по ней проехал средней тяжести бронетранспортер на гусеничном ходу. Через несколько секунд отец Авакум полностью пришел в себя и стал бешено вырываться из тисков. Что-то хрустнуло, резкая боль пронзила его, но из двух предметов — нога или прут — прут оказался слабее. Отец Авакум перевернулся через голову и упал, освобожденный, навзничь. Рядом со звоном приземлился вырванный с корнем прут.

— Батюшка, вам здесь удобно? — спросил педагога тоненький детский голосок, и отец Авакум увидел над собой склоненную маленькую головенку со вздернутым носом и любопытными глазками. — Вы с пятого этажа упали, да?

Батюшка привстал на колени и застонал, потом, опираясь на ступеньки, перевернулся и сел на нижнюю. Впереди себя он обнаружил несколько выглядывающих из-за двери голов. Когда он обернулся назад, то увидел, что через пролет лестницы глядят на него воспитанники…

«Черт-те что, — подумал педагог. — Я выпил чаю и прилег, потом пошел на вахту… а на кой черт я туда пошел. Познакомиться с новым вахтером? Вроде нет. В любом случае, кроме чаепития, ничего не помню. Однако надо выбираться отсюда».

Отец Авакум встал и, к своему ужасу, увидел, что весь пролет лестницы уже набит школьниками. Некоторые из них смеялись и показывали на полуголого отца Авакума пальцем. Отец Авакум одернул халат, поплотнее завернулся в него и пошире расставил ноги, потому что его сразу стало вести.

Шум и галдеж среди воспитанников интерната вдруг прекратились. С верхнего этажа спускалась делегация. Во главе ее шел директор интерната доктор Лада, с которым у батюшки были весьма натянутые отношения. Оба лидера интерната хотели быть у власти, но не желали ей делиться. До сих пор позиции отца Авакума, как лица духовного, к тому же идеолога Андреевского учения, были крепче, но утреннее лежание на ступеньках явно не добавляло ему авторитета.

Укрепившись у подножия лестницы и держась неприметно одной рукой за перила, отец Авакум собирался для битвы.

«Неужто это он, подлец, мне подсуропил», — с гневом подумал батюшка, но по секундном размышлении эту мысль отверг. Хоть и враг его был директор Лада, однако авторитет преподавателей ценил превыше всего и никогда бы не подставил своего коллегу таким мерзким способом. Однако, несмотря на загадочность происшедшего, одно было неоспоримо: нельзя было никому рассказывать о том, что обыкновенная кружка чая могла привести его на крайнюю ступеньку пролета.

— Дорогой мой! — подлетел к нему бородатый и кудлатый доктор. С ним стояла стайка его ближайших сторонников и последователей, как считал батюшка, еретических учений. — Как вы здесь очутились? Что с вами?

— Чудо! — ответствовал отец Авакум громко и вдруг бестрепетной рукой отодвинул Ладу в сторону и крикнул басом на всю десятипролетную лестницу: — Чудо, дети мои! Внемлите своему пастырю!

— Отец, не надо кричать, — голос Лады скорбно прервался, — вы нас всех с ума сведете своим трагическим состоянием. Я уже послал за доктором.

— Доктора себе оставьте, — отмахнулся отец Авакум и обратился к десяткам любопытных воспитанников, усеявших лестницу. В основном их привело сюда сообщение, что главный их наставник сошел с ума, и батюшка прекрасно это понимал.

— Не просто так оказался я здесь в шесть часов утра, в позе распятого, в унижающем мой сан одеянии, — грянул величественный бас возродившегося священника. — Великое видение было мне этой ночью, и велено с вами всем познанным поделиться.

— Какой старик! — восхищенно воскликнул Илия, стоящий в благоразумном отдалении в окружении верных своих друзей Пети и Василия. — Могучий старик, боец. Уже, кажись, ему хана, только кондрашка осталась, а он выпутывается и еще других топит.

— Но не будем мы с вами нарушать установленные в интернате обычаи, не выветрится с моих уст слово, не уйдет из памяти. Расходитесь с миром по своим спаленкам, готовьтесь к наступающему светлому дню. А вместо обычной ежедневной проповеди после занятий я передам вам новое знание, что посетило меня сегодня.

С этими словами, сопровождаемый покоренными коллегами во главе с директором, никак не способным понять, в чем тут дело, хоть и полагающим, что оно нечисто, батюшка стал подниматься снова по тем ступенькам, по которым его так безжалостно протащили ночью. Дойдя до верха и с каждым шагом освобождая рассудок от дурмана, батюшка с благословениями отпустил преподавателей и вернулся наконец к себе. Не без трепета душевного стал он осматривать комнату, из которой таинственным образом был похищен. Вопреки его ожиданиям нашел он в ней тот обычный порядок, которому следовал в своей армейско-монашеской жизни, только подушка почему-то валялась на полу да был раскрыт один из ящиков письменного стола, где отец Авакум хранил некоторые свои бумаги.

Обозрев поверхностно комнату, бросился отец Авакум к стенке, у которой стоял массивный платяной шкаф, и неожиданно легко отодвинул его. За шкафом в стену был вмонтирован стальной сейф, вот к нему-то в тревоге и устремился священник. Дернув за медную ручку, удостоверился он, что сейф вполне не поврежден и находится взаперти. Закрыв предварительно на задвижку входную дверь, отец Авакум всадил с трудом ключ в сейфную скважину и открыл его. Вполне удовлетворенный осмотром хранящихся в сейфе секретных и ценных бумаг, уже в другом расположении духа он сделал целую серию обратных движений, в результате чего вещи в комнате заняли прежнее положение, а сам он оказался у входа в комнату перед большим четырехугольным зеркалом, в каковое он и заглянул. К своему ужасу, священник, всегда заботящийся о своей внешности и высоко ее ценивший, увидел в зеркале босяка с подбитым глазом, усеянного светло-синими и зелеными пятнами по щекам от многочисленных побоев.