Владислав Задорожный - Защита от дурака

— Так я ж привык в Аграрке. У нас, что ни вечер, — то песни, а то и танцульки.

— Тьфу, гадость! — говорит Брид.

Музыка набирала силу, становилась все веселее, ритмичнее.

Прямо хоть в пляс. Но ничто нё двигалось на улицах. Мне захотелось вида хотя бы кошки приблудной или куцехвостой собаки, но в Агло их нет. Даже нет лиловых. Словно эти прекрасные, благородные агломераты боятся показать свое истинное лицо.

Все во мне задрожало и напряглось. Брид хватает меня за локоть: «Опять, щенок, в тебе соки играют?» Я его отталкиваю и встаю. Я должен. Мне нечего бояться. Я вышагиваю из подъезда и вываливаюсь в Пустицу. Музыка крепнет.

— Вернись, — кричит Брид, но выйти за мной не осмеливается. Из других подъездов испуганно выглядывают — вижу.

Я выхожу на середину улицы и оглядываюсь. Мне жутковато. Вроде сейчас дома двинутся и расплющат меня.

Я медленно иду вперед, не вижу глядящих на меня. Пасти подъездов. Агломераты — торчащие зубы. Если появится Он, то никто не бросится на помощь. А Защита? Нет, Защита меня охраняет.

Но музыка звучала, и навстречу ей звучала музыка внутри меня. Я забыл о нем. Потому что Он и музыка были несовместимы. Пока есть музыка, Он бессилен.

Я перестал робко сутулиться и, наконец, смотрю прямо перед собой, смело. Я напеваю, да, я напеваю!

Я пришел на карнавал, так какое же у меня лицо? Сейчас, именно сейчас у меня должно быть мое и только мое лицо! Я посмотрел направо и налево, и вдруг увидел себя отраженным в глазах тех, кто подглядывал за мной, торча в открытых пастях подъездов. Так вот я какой! Вернее, как много меня. В одних глазах я видел страх, в других — робость, в третьих — отвращение, в четвертых — восхищение. И из чужих я творил свой образ. Нет зеркала, кроме зеркала других. И каждое это зеркало дает свое отражение. И снова все непонятно. . . . . и вдруг я на площади перед Оплотом. И без того неимоверно огромная, она сейчас пустая, измеряется световыми годами. Я иду и иду, пока до самого Центра. Стоп. Вокруг. Меня видят все!

Музыка вихрилась, как заоконный белый мир моих детских зим. И моя музыка рвалась из меня-клетки. Я незаметно пританцовываю. И вдруг — в пляс. Прямо в центре площади. Один! Э-эх! Не удержаться!

Из одного подъезда в другой перебежала угловатая фигура. Я, извиваясь в танце, заметил, что это был домашний робот. Он прикрывал пульт управления — лицо робота — платочком. Э-эх, дурни!

Та-та-ту-тутам-та-ту. Рам-па-вы-вам-па… Все смотрят на меня. Э-эх, жуть. Пусть видят, видят, видят, мне нечего, нечего! нечего? скрывать. Словно я голый. Но я красивый. Додо говорила, и голым быть не страшно? не страшно

Я оцепенел. Замер. Остановился.

От шеренги шиман возле Оплота отделилась одна шимана — огромное кольцо шиманы оранжевой службы. Аспидно-серая. С тонкой оранжевой каймой.

Шимана медленно развернулась и выехала из ворот. Движется прямо на меня, пересекая площадь.

Прямо на меня. О галактика. Полушария прозрачного верха неумолимо смыкаются в купол вокруг одинокой сидящей фигуры в оранжевом комбинезоне. Ближе. Ближе.

Воитель в оранжевом — я вижу! — прикрывает лицо платком.

Бежать? Бежать! Хотя бы уступить дорогу. Стою. Музыка разрывается от счастья. Купол сомкнулся, и, несмотря на грохот музыки, я отчетливо услышал хлопок.

Шимана растет. Близко. В упор. Воитель — его глаза — смотрит прямо. Стоп. Рядом. Смотрю. И мгновенно лицо — прячу.

— Привет, мой мальчик, — голос. Не отрывая от лица. Джеб? Джеб!

— Ваше лицо? — слагаю в слова.

— Мое лицо? — Смех. Не зловеще, а добродушно. — Де-ре-вен-щи-на!..

Пауза.

— Открой лицо, — говорит голос Джеба.

— Нет.

— Не ломайся. Ведь ты не боялся. Я потрясен твоей отвагой. Открой лицо.

Я — нет! Вижу: люк распахивается, глубокое черное смотрит в меня. Дыра. Дыра, которая втолкнет меня в дыру, из которой не будет выхода.

— Открой лицо, — повторяет Джеб.

Я отнимаю от лица. Ему в глаза. Ну?

Джеб — одни глаза видны. Отпрянул. Что?

— Какой кошмар, — говорит. — Я подозревал, но уже поздно, поздно…

Люк — хлоп, ужас — спрятался. Шимана задний ход — к Оплоту.

В ворота — в ножны. В шеренгу обратно.

Все.

Музыка — в клубок — и за печку. Тихо. Тишайше.

. . . . . вокруг. . . . . много. . . . . толпы и толпы. . . . . откуда взялись. . . . . и снова рев и снова многоголосица. . . . . тупею от перемен. . . . . море серых комбинезонов. . . . . вся площадь. . . . . толкают. . . . . о галактика. . . . . трибуны полны президентами, их тройки по-прежнему мечутся. . . . . гвоздь в галактику! ….

— Что было нашей целью? Дружба между агломератами. И мы добились ее.

— Да здравствует Разум!!! — ор, ушам больно.

— Каждый любит каждого, и все мы — друзья. Вы согласны, друзья?

— Да здравствует дружба всех и каждого, — многоголосо.

— Вы согласны? — вновь выкрикивает один из президентов в микрофон. Лучше бы он этого не делал.

Рядом со мной один агломер схватил другого за грудки и хрипит с пеной, пузырящейся в углах рта:

— Ты согласен, что мы все друзья? Признавайся!

— Согласен! — взвизгивает тот.

— Нет, ты действительно согласен? — не унимался первый, все еще надеясь на противодействие.

Агломер слева от меня бросился к этой паре:

— А ну, пусти!

Я с удивлением вижу, что он размахивает каким-то тяжелым предметом. Как ни странно, это — предплечье робота.

— Ах, это ты не веришь, что все агломераты — друзья и братья! — кричит первый агломерат и отпускает свою первую жертву.

— Верю! — говорит агломер и бьет задиристого по голове предплечьем робота. Тот упал. Из-за него выскакивает агломератка и на агломерата: «а-а-а!» Кругом закричали, заметались.

Я в растерянности. Кто-то толкнул меня и побежал вперед, крича: «Чего стоишь? Бей!»

Кого бить? Но тут кто-то мне по уху — бац! Я в ужасе — туда-сюда. Ага, и — на фонарный столб. Вверх. Вышло.

Сверху вся площадь. Дерутся везде. Очевидно, драка началась сразу в нескольких местах.

— Друзья, — выходит маленький лысый президент на трибуну, — мы рады свидетельству тесной дружбы, которое видим прямо перед собой. Но давайте прекратим этот дружеский спор и продолжим радостный разговор о притягательной силе всеобщей дружбы.

Из-за его спины выдвинулся широкоплечий широкогубый президент и, обдернув свой диагоналевый комбинезон, вдруг схватил маленького за горло.

— Что ты имеешь в виду, говоря тесная дружба? Тесная — значит, душная, гадкая. Дружба не может быть тесной, она просторна!

— Да я ведь…

— Это провокация! — широкоплечий широкогубый швырнул маленького на доски трибуны. Через дольку времени на трибуне, возвышенности, творилось то же самое, что и на остальной площади: агломераты падали, поднимались, снов сцеплялись, вновь рвали друг другу комбинезоны и рты.