Л. ВОРОНКОВА - БЕСПОКОЙНЫЙ ЧЕЛОВЕК
– Бабы, – сказал дед Антон примиряющим тоном, – а все-таки надо бы поинтересоваться, как это у костромичей… Я вот тоже прочитал…
Но ему не дали говорить.
– Может, у костромичей и коровы-то совсем другие, – прервала его сухопарая, с вечно озабоченным лицом телятница Надежда, – а наши коровы простые! Телятки у нас слабые!
– Марфа Тихоновна за телят отвечает, – подхватила другая телятница, лукавая рябая Паша, – она лучше знает. Ночей не спит. Жизнь свою кладет!
– Катерина эта – ей лишь бы что-нибудь выдумать! – сказала Тоня, обращаясь к скотнику Степану, который молча курил рядом. – Просто чтобы людям покоя не было!..
– Верно, – поддержал Степан, – никому покоя не дает. А мне так и сказала: не дам тебе покоя, пока ты жив. Вот тебе и всё.
– Товарищи, потише! – крикнул дед Антон. – Ну чего разгалделись? Вот человек хочет слово сказать, так ему не дают! Говори, Борис Иваныч!
Борис Иваныч Коноплин, старый член правления колхоза, обратился к Катерине. Глубокая морщина между бровями, твердый, неулыбающийся рот придавали суровое выражение его обветренному, загорелому лицу.
– А ты, Катерина, может, нам растолкуешь, для чего же телят костромичи держат в холоде? Какая же настоящая польза от этого? Нам вот это важно. А так-то что ж? Сказать-то все можно…
Катерина еще не собралась с духом после бури, которую только что вызвала. Она глядела на Бориса Иваныча, не совсем понимая, о чем он спрашивает.
Тогда поднялся Саша Кондратов. Черные цыганские глаза его горячо блестели на смуглом лице, и в голосе слышалось скрытое волнение:
– А польза от этого вот какая, Борис Иваныч! Вот вы как-то выступали на собрании, Борис Иваныч, что важно не только количество скота, но важно и качество. Вот тут и заходит речь о качестве. У нас коровы за лактацию сколько дают? По полторы, по две тысячи килограммов. Так?
Дед Антон утвердительно затряс головой:
– Да, мало, мало дают! Корма не те!..
– А в Караваеве… Маруся, прочитай, что ты там выписала.
Маруся развернула бумажку.
– Вот: корова Нитка дает двенадцать тысяч девятьсот восемь килограммов, – сказала Маруся.
Собрание охнуло:
– Двенадцать тысяч!
– Орлица – двенадцать тысяч восемьсот… – продолжала Маруся. – Гроза – двенадцать тысяч девятьсот сорок… а вот Послушница – шестнадцать тысяч двести шестьдесят два литра…
– Ну, да там коровы-то какие! – заговорили доярки. – Да нашим сроду не вытянуть и на пять тысяч, а не то что…
– Ну, и у них не сразу такие-то были! – вмешался дед Антон. – Эта Послушница тоже сначала три с половиной давала, а уж потом до шестнадцати дошла!..
– Ну ладно, – опять веско и сурово заговорил Борис Иваныч, – а вот при чем же тут холодное воспитание? Это я все-таки что-то не пойму. Обмороженные телята лучше растут, что ли?
– Дайте мне слово, – попросил Петр Васильич, который вошел в самый разгар споров и остановился у притолоки, – позвольте мне вам все это объяснить. Теленок не боится холода, а микроб холода боится. Значит, микроб погибает, а теленок избавляется от заболеваний. На холоде теленок хорошо ест. Эго очень важно, товарищи, чтобы теленок много и хорошо ел, – это в будущем отзовется на удоях. Чем больше корова съест, тем больше даст молока.
– Это-то и без вас знаем! – крикнула доярка Тоня.
– Не прерывай, голова! – остановил ее дед Антон.
– У коров, которые дают вот такую высокую удойность, – продолжал Петр Васильич, – очень сильно напрягается организм – значит, надо еще в молодом возрасте подготовить организм к такому напряжению. Надо его закалять, закалять с первого дня жизни. Животное должно иметь хорошие пищеварительные органы, хорошие легкие, крепкое сердце. На холоде теленок растет бодрым, с хорошим аппетитом, весь организм его хорошо работает, у него отличный обмен веществ… Вот почему надо воспитывать телят на холоде. Если в раннем возрасте теленка не закалять, после не наверстаешь. Хоть корми потом корову, хоть раздаивай – ее слабый, изнеженный в тепле организм не может вынести такое высокое напряжение.
– А я вот читал, – живо, часто сыпля словами, заговорил Ваня Бычков, – я вот читал, что на Алтае и лето и зиму коровы пасутся на воле. Из-под снега копытами траву достают, и телята с ними!
– Все это где-то и у кого-то, – сказала вдруг Марфа Тихоновна, – то Алтай, то Кострома… А вот я слышала, что в какой-то стороне люди голые ходят, а еще в какой-то стороне лягушек да змей едят. А что Петр Васильич тут слов насыпал, так это, как я считаю, все пустой разговор. Телята у нас болеют потому, что простужаются. Будет новый двор – ни один не заболеет. А заболеет, так без этого, гражданы, не бывает! За ребятами вон как ходим, да и то болеют.
Петр Васильич развел руками:
– Вот вам и весь вывод, товарищи!
Председатель, Василий Степаныч, молчал и курил. Курил и думал, машинально следя прищуренными глазами, как синие волокна дыма тянутся в открытую форточку. Он слушал, а перед глазами его проходило прошлое, еще остро памятные, не забытые первые послевоенные годы. В колхозе побывали фашисты – разоренье, нужда, неурядица… Посевных семян нет. Корма скоту нет. Скот из эвакуации вернулся отощавший, неухоженный. Дисциплина в колхозе ослабла, развинтилась… Вернулся с войны Василий Степаныч в свой разоренный колхоз – за что браться?
И отчетливо вспомнился Василию Степанычу один мартовский день. Ледяной ветер, крепкие сосульки, бурые подталины около дворов. Василий Степаныч идет куда-то мимо скотного, а дед Антон, расстроенный, с морщиной между бровями, пеняет молодой телятнице Арине:
«Да что ж, у тебя руки отсохли – чистой соломки-то принести? Гляди, телята в болоте стоят! Своему-то, небось, стелешь, а эти чьи? Не твои, что ли?»
А телятница Арина, высокая, румяная, с завитушками на лбу, глядит куда-то в сторону, не то слушает, не то нет. Выслушала и пошла…
«Ты чего же? – кричит ей вслед дед Антон. – Кому я про солому-то сказал?»
«А где я тебе соломы возьму? – отвечает на ходу Арина. – Что я, пойду из омета дергать? Она там смерзлась вся. Очень нужно руки морозить!»
«Что ж, значит мне самому идти?»
«Если хочешь, иди!»
И у Василия Степаныча даже сейчас, после шести лет, за щемило сердце так же, как и тогда, когда он увидел, как старик, взяв веревку, побрел к омету.
А вот и другое вспомнилось. Василий Степаныч зашел в телятник. Правление только что поставило старшей телятницей Марфу Тихоновну Рублеву – надо посмотреть, как старуха справляется. Может, озорная Арина тут заклевала ее совсем?
Но вошел – и остановился в тамбуре. В телятнике шел крупный разговор. Голос Марфы Тихоновны гудел, как набат, на все секции: