Стеллa Странник - Живые тени ваянг

— Бабушка, у меня хорошие новости! — в комнату так быстро вошел, почти забежал, молодой человек в светло-сером саронге, в ярком сурджане[76] — рубашке-косоворотке, и в уденге[77] — традиционной балийской шапочке-повязке. Один конец платка кокетливо торчал вверх вроде гребешка — это было модно среди молодежи.

— Бима[78], да ты меня напугал! — старенькая женщина лет семидесяти, однако с задорными искрами в глазах, сидела за письменным столом и разглядывала какие-то бумаги. Ее гладко зачесанные в невысокую «шишку» волосы, стянутые темно-синей перламутровой заколкой, были совершенно черными, без единой сединки. Словно все прожитые годы ни печаль ее не одолевала, ни, тем более — горе.

— Так вот, я буду участвовать в церемонии Эка Даса Рудра![79]

— В храме Пура Бесаких?[80] — женщина отодвинула от себя бумаги и сняла очки, давая понять внуку, что сейчас для нее гораздо важнее услышанная новость.

— Да-да! Там! И не просто участвовать! Я буду работать!

— Неужели? Молодец, Бима, всего добиваешься сам! Ты у меня — самый любимый внук… — бабушка привстала со стула и нежно потрепала парнишку по голове.

— Ну ты, бабуля, и сказала: самый любимый. Я ведь у тебя — единственный. А как может единственный внук быть самым любимым?

Биме шел уже двадцать второй год, но бабушке он казался ребенком и потому она баловала его как только могла. Несколько месяцев назад Бима женился на светлоликой Ванги [81], но даже это не помогло ему избавиться от усиленной опеки.

— А ты уже нарядилась? — только сейчас он заметил, что бабушка в нежно-голубой кебайя[82], в одной из самых дорогих и любимых ею. Та с легким кокетством молча взглянула на него и поправила ажурные рукава, словно они могли сморщиться или запачкаться от соприкосновения со старой бумагой. Такая привычка сохранилась еще с девичества — очень трепетное отношение к своей одежде, все равно что к живому существу.

— Ты же знаешь, что на День рождения твоего дедушки я всегда нарядная… А где Ванги?

— Сейчас придет, она переодевается.

Молодые жили в отдельном строении их фамильного дома, и это было очень удобно. Ей — помогать молодоженам, особенно — на кухне, им — приглядывать за стареющей женщиной.

— Добрый день, ибу[83] Интан, — совсем еще молоденькая Ванги, ей не было и двадцати, сложила ладони лодочкой для приветствия. Она тоже нарядилась, в ярко-желтую кебайя, надетую поверх коричневого саронга, закрывающего ноги. Ванги подошла к бабушке и обняла ее за плечи:

— Опять разглядываешь свой архив! Будем садиться за стол?

— Подожди, Ванги, я хочу кое-что показать вам. Вот сейчас смотрела старые фотографии…

— А разве мы не все еще снимки видели?

— Нет… Когда Бима был маленьким, а он всегда был маленьким, пока… не женился… Так что эту газету я припрятала подальше. Ну же, не стойте, садитесь на диван.

Почти вплотную к боковой стороне письменного стола стоял небольшой двухместный диванчик, обитый мягкой бежевой тканью, и молодожены уютно устроились на нем. Бима незаметно положил свою руку на ладонь Ванги, и она не стала ее убирать.

— Вот, взгляните… Узнаете?

На пожелтевшей от времени газете под текстом на иностранном языке красовалась фотография совсем юной девушки с длинными распущенными волосами. Незнакомка улыбалась, да так лучезарно, что на правой щеке у нее появилась ямочка, точь в-точь, как сейчас у бабушки. Девушка держала в руках блюдо с водой, в котором плавали цветы. Но самое главное даже не это: ее девственная грудь, как два ровных и высоких холма с темными пипочками на концах, позировала перед камерой, и девушку это ничуть не смущало. Казалось, что для нее быть без одежды на верхней части тела было так естественно… Вместо явно ненужных ей тряпок на шее висели длинные бусы, опускаясь в ложбинку между холмами.

— Бабушка, да это же — ты! Такая молодая… — Бима пристально всматривался в знакомые черты лица. — А почему ты раздетая?

— А мы вот так и ходили, с открытой грудью, особенно — в деревнях. Правда, я жила тогда в столице, в Денпасаре, то есть, в Бадунге, так он назывался, а здесь девушки любили наряжаться — обматывались кембеном. Было очень модно иметь яркий, цветной кембен. А ведь всего пятнадцать лет назад наш первый президент Ахмед Сукарно официально запретил нам ходить обнаженными и раздал всем балийским женщинам вот такие кебайя. Одна из них досталась тогда мне. С тех пор я и полюбила их. — Бабушка еще раз нежно провела по полупрозрачным небесным рукавам.

— А откуда газета? Это ведь не индонезийская! — от волнения у Ванги порозовели нежные щечки.

— Это иностранные репортеры снимали… Случайно газета оказалась у Курта Хайнца, немецкого художника, который приехал на Бали писать этюды. Ах, сколько тогда у нас их было! Вот, например, бельгийский художник Жан[84] прожил на Бали двадцать шесть лет и умер совсем недавно… Столько картин он оставил после себя!

— Ну, а Курт Хайнц? — Бима горел нетерпением услышать главное.

— Ах, да… Так вот, он решил подарить эту немецкую газету нашему музею, но там девушки узнали на снимке меня и пригласили… Вот так я и познакомилась с ним. И Курт дал мне газету. А позже даже портрет написал…

Бабушка элегантно взмахнула рукой и показала на портрет, который висел за ее спиной. Казалось, что он здесь был целую вечность, сколько помнил себя Бима. Стройная молодая женщина с открытым легкому ветерку лицом, с той же ямочкой на щеке и с распущенными волосами, в белой короткой кофточке «в талию»[85] и темно-зеленом саронге стояла на фоне «райского» сада. Сзади нее росло огромное дерево с широкой пышной кроной, усыпанное плодами манго, как елка — игрушками. Их тонкая кожица блестела на солнце, отливая оттенками теплых тонов — от ярко-желтого, переходящего в оранжевый, и до темно-красного. Плоды, собранные в тяжелые гроздья, походили на крупные гроздья винограда, — ветки вот-вот сломаются под их тяжестью. Казалось, что эти плоды испускают медовый аромат, он как будто просачивался сквозь холст… А справа от Интан цвел обсыпанный желтыми цветами джипун. Точно такой цветок был подоткнут за правое ухо.

— Наверное, влюбился, — многозначительно улыбнулся Бима, — если даже портрет написал.

— Не скрою — да. Поэтому и не уезжал на Родину лет… пятнадцать.

— А ты?

— Что я? Я ведь горячо любила только одного мужчину — своего Ади. Поэтому и не вышла замуж еще раз… А мы с ним даже ни разу не отметили его День рождения — 20 февраля. Летом поженились, а осенью — разлучились…