Сергей Казменко - Фантастические повести и рассказы

Канди залпом допил свой коньяк, встал и прошелся по кабинету.

— Ну нет, — сказал он, остановившись у окна. — Вот здесь вы как раз ошибаетесь. Вы существуете сами по себе, а история — сама по себе, и многое из того, что в действительности произойдет завтра, вы предвидеть и предотвратить не в состоянии.

Гидер закрыл свою папку, сунул ее в портфель, щелкнул замком. Затем тоже допил свой коньяк.

— Я ждал, когда вы предъявите свой последний козырь, чтобы развеять эти ваши иллюзии, — сказал он. — Я понимаю, вам, как историку, слышать это будет неприятно. Но придется, тут уж ничего не поделаешь. Так вот, должен вам сказать, что истории как таковой, больше не существует. Ни современной истории, ни древней — никакой. Существует, я бы сказал, лишь виртуальная история, «как бы история», история в том виде, в каком она для нас выгодна.

Она хорошо изложена в изданиях последних лет, и эти издания непрерывно и постоянно обновляются по мере необходимости. Все события в этих изданиях излагаются в том виде, который нам выгоден, и, поскольку мы владеем всей информацией, других изложений попросту не существует.

— Но документы…

— Документов, как таковых, тоже не существует. Единственный массовый документ — пресса, все остальное существует в единичных экземплярах, и в нашей, между прочим, власти исподволь внедрять угодные нам документы, так что разобраться во всех противоречиях между истинными и сфабрикованными документами не сможет даже тот, кто сможет все их собрать. Но даже тот, кто сумеет завладеть подлинными документами, останется информационно невидимым на нашем фоне. Так что это возражение несерьезно. Более серьезная проблема — противоречия между тем, что печаталось, скажем, в нашем информационном бюллетене несколько лет назад, и тем, что печатается сегодня. Такие противоречия естественны и неизбежны — со временем все меняется, в том числе и наши же взгляды на одни и те же проблемы. Но мы добились того, чтобы массовые документы тоже со временем становились информационно невидимыми.

Кто хранит все старые газеты? Кто способен раскапывать в них противоречия с новыми? Единицы. И эти единицы опять-таки остаются информационно невидимыми.

Люди, по большей части, ленивы, невежественны и нелюбопытны. Они не смотрят дальше своего носа и, между прочим, не любят, когда кто-то им на это указывает. Масса инертна, и именно поэтому даже вопиющие противоречия в наших собственных публикациях нас не очень волнуют. К тому же мы постоянно работаем над тем, чтобы закрыть и эту брешь. Попробуйте достать в обычной библиотеке, скажем, газету десятилетней давности, их уже попросту не существует, а те немногие, кто имеет доступ в специальные библиотеки, кто может читать эти газеты, опять же информационно невидимы. Кстати, бумага, на которой сегодня печатается «Аргус», через десять лет попросту рассыпается.

Очень, знаете, перспективное изобретение. С точки зрения охраны среды, в первую очередь — среды информационной.

Гидер встал, прошелся взад и вперед по кабинету, остановился перед Канди.

И еще об одном мне хочется упомянуть. Вы, как человек творческого труда, должны меня понять. Мы сейчас достигли той стадии овладения информационной средой, когда можно писать все, что угодно. Можно, скажем, писать о митингах на пуске новых заводов в городах, которые даже не построены, и лишь информационно невидимое количество людей будет знать, что это чушь. Можно писать о странах, которых не существует, об ученых, которых никогда не было, о товарах, которые не выпускаются, о писателях, которых никто никогда не читал. О чем угодно. Можно творить историю так, как мы хотим, и мы будем это делать, и никто нас не остановит, — он нагнулся, поднял портфель с пола.

— Смотрите, не перегните палку, — хмуро сказал Канди.

— Спасибо за добрый совет, — Гидер усмехнулся. — Я думаю, что вам теперь все ясно, и вы не станете делать напрасных движений. Вы ведь теперь понимаете, что с нами вам не справиться, а мы… Знаете, чтобы управлять миллионами рабочих муравьев, вовсе не обязательно давить каждого непокорного. Это методы прошлого. К тому же репрессии, к сожалению, склонны вызывать ответную реакцию у тех, кто им подвергается, приходится репрессии ужесточать, и процесс нарастает лавинообразно. Нет, мы никого не подавляем.

Мы просто внедряем каждому в сознание убеждение в совершенной бесплодности всяких попыток хоть как-то изменить существующий порядок вещей. И не надо меня провожать, я сам найду выход, — он повернулся и вышел из кабинета.

Несколько минут Канди простоял неподвижно. Потом услышал, как отъехала машина. Подошел к окну, проводил ее взглядом. Долго стоял и смотрел на мокрую пустынную улицу. Мыслей в голове не было никаких. Только тупое отчаяние.

Потом он вспомнил, что надо бы проверить входную дверь. Стал спускаться по лестнице, и вдруг застыл в неподвижности, пораженный внезапной мыслью.

Ведь если я — информационный невидимка, подумал он, если все, что бы я ни делал, не способно что-либо изменить, то зачем тогда нужно было приезжать ко мне и объяснять мне все это? На это может быть лишь один ответ — затем, что я им нужен, нужен такой, какой я есть. Так что же тогда из того, что я делал и делаю, поддерживает их? что?!

Он не хотел знать ответ на этот вопрос, он боялся этого ответа, но деваться от этого ответа было некуда. Ответ был только один: все.

Что-то падало с неба — то ли снег, то ли дождь — и прохожие зябко поднимали плечи и смотрели вниз, под ноги, боясь поскользнуться или наступить в чуть прикрытую слоем раскисшего снега лужу. А на автобусных остановах люди, совсем уже замерзшие, переминались с ноги на ногу, повернувшись спиной к сырому, мерзлому ветру. И было темно, потому что в такие вечера, когда вдруг растает недавно выпавший снег, никакое освещение не в силах разогнать темноту. В такие вечера опасно оставаться в одиночестве, потому что все несбывшиеся надежды, все забытые желания, все неудачи и поражения только и ждут таких вот вечеров, чтобы — заползти в душу и погрузить ее в черный омут тоски и безысходности. В такие вечера очень просто потерять веру в то, что этот дождь со снегом не навечно, что есть на свете места, где сияет солнце и дует теплый ветер, в такие вечера проще простого потерять всякую веру и надежду на перемены к лучшему, надежду, которая, несмотря ни на что, живет в каждом человеке. Стоит только остаться одному, стоит открыть душу невеселым мыслям, и они уже не оставят тебя.

Стоит только остаться одному…

Вертэй обошел по краю тротуара огромную лужу и остановился перед массивными дверями. Вот и дошел. Вряд ли в этом визите есть хоть какой-нибудь смысл. Хорошо, если он не затянется надолго. Хотя, что делать тогда? Вернуться домой и искать спасения от тоскливого вечера в хорошей книге или работе? Если бы знать, что это поможет… Но прошли времена, когда это помогало.