Сергей Казменко - Фантастические повести и рассказы
Бьер вызвал секретаршу и попросил впустить сотрудников Оконо. Они вошли через полминуты. Он тут же узнал их — эти люди регулярно наведывались в редакцию для осуществления контроля против прослушивания. Их появление в кабинете главного редактора ни у кого, конечно, не вызывает лишних вопросов. Каждый из них внес в кабинет по внушительному чемодану с аппаратурой.
— Господин Акардо, попросите, пожалуйста, никого к вам не впускать, пока мы осуществляем проверку, — сказал Оконо, — и заприте дверь на ключ.
Бьер повиновался, затем молча подошел к задней стенке кабинета. Здесь находился вход в святилище «Хроноса», в подвал, в котором хранились документы. Пятьдесят один сейф, доверху набитый бумагами. Каждый год один из них вскрывали, и документы начинали говорить после пятидесяти лет молчания. Каждый год в другой сейф закладывались новые документы, никем не прочитанные, никем не отредактированные, опечатанные в присутствии юриста рукописи, собранные сотрудниками отдела информации. Авторами их были самые влиятельные люди в стране, крупные ученые и деятели культуры, все те, кто оказывал влияние на ход истории. «В этих сейфах хранится совесть нации» — неоднократно вспоминал Бьер слова из последней речи редактора Канденега.
Бьер открыл дверь и по узкой винтовой лестнице спустился на три этажа вниз. Оконо и его люди шли следом.
— Вот он, храм истории, — высокопарно, но с какой-то затаенной иронией сказал Оконо, когда они спустились в подвал. Круглое помещение с колонной посредине, вокруг которой вилась лестница, было заполнено сумрачным светом. Яркий свет зажигали здесь только дважды в году — во время закладки материалов в очередной сейф, что было в сто сорок третий раз проделано вчера. И во время вскрытия очередного сейфа, которое должно было произойти послезавтра. Сейфы стояли по кругу вдоль стен подвала. Они были закреплены на основаниях из сварного железного угольника так, чтобы от пола и от стен их отделяло пустое пространство шириной около полуметра. Пятьдесят один сейф. Блестели пять десятков одинаковых хромированных рукояток, светилось пять десятков окошек с циферблатами электрических часов. Помещение было заполнено ровным, чуть слышным гулом трансформаторов — этажом выше находилась подстанция и аккумуляторная, призванные питать часовые механизмы даже в случае длительного отключения электроэнергии.
— Итак, который же из них? — спросил Оконо.
— Вон тот, — Бьер кивнул в сторону сейфа, который должны были вскрыть в этом году, и отошел в сторону.
— Каждый раз путаюсь, — Оконо повернулся к своим сотрудникам и сказал: — Начинайте, ребята.
Те поставили свои чемоданы под лестницей и приступили к делу. Бьер даже не пытался понять, как они работали, ему было противно то, что здесь происходило. Вдруг он ужаснулся. Что, если эти люди — никакие не сотрудники Комитета Охраны Отечества? Ведь он даже не видел их документов. Но нет, секретарша должна была видеть, она никогда не впустила бы их к нему без достаточных на то оснований. Главный редактор «Хроноса» не может принимать кого попало. Он еще находился в сомнении, когда услышал звонок.
— Идите сюда, господин Акардо, — услышал он голос Оконо. — Сейф открыт.
Люди Оконо отошли в сторону, и Бьер оказался один перед дверью.
— Смелее, открывайте.
Бьер повернул хромированную рукоятку против часовой стрелки, надавил на нее и повернул обратно. Так, как он должен будет сделать послезавтра, при торжественном вскрытии сейфа, под звуки аплодисментов и вспышки блицев. Затем он потянул дверь на себя. Тяжелая стальная плита медленно повернулась на петлях, открывая темное чрево сейфа. Бьер заглянул внутрь и зашатался — сейф был пуст.
— Ничего страшного, господин Акардо, — откуда-то издалека донесся голос Оконо. — Обычная мера предосторожности. Теперь вы понимаете, почему мы должны были проделать сегодня эту операцию.
Бьер медленно приходил в себя. Он оглянулся. Спутники Оконо под лестницей распаковывали свои чемоданы, вынимая из них бумаги.
— Все в порядке, — говорил между тем Оконо. — Все бумаги в полной сохранности. Если бы кто-то захотел подменить нашу историю, его ожидал бы здесь большой сюрприз, — он довольно засмеялся. — В наших сейфах, вы понимаете, бумаги остаются в большей сохранности. Давайте складывать их на место. Я буду подносить, а вы кладите.
Бьер работал машинально. Нагибался, чтобы взять очередную пачку перевязанных тонкой тесемкой и опечатанных папок с бумагами, клал ее в недра сейфа и нагибался за следующей. Каждая папка была тщательно заклеена и опечатана в присутствии юриста редакционной печатью, которая уничтожалась после закладки очередного сейфа. Но ведь подделать печать — это так просто! Подделать историю, наверное, немного сложнее. Он нагибался за пачками бумаг и набивал ими чрево сейфа, и, если Оконо не успевал поднести очередную, так и застывал в полусогнутом положении. Через десять минут все было закончено. Бьер закрыл дверь сейфа и проделал в обратном порядке манипуляции с рукояткой. И только тогда заметил, что сейф этого года, сейф, который был закрыт накануне, которому предстояло полвека хранить свои тайны — этот сейф вскрыт, и сотрудники Оконо перегружают его содержимое в свои чемоданы. Он хотел кинуться туда, остановить, задержать, но Оконо встал прямо перед ним и загородил дорогу.
— Э-это предательство, — сказал Бьер и хотел оттолкнуть его, но внезапно остановился. Оконо был совершенно спокоен, и на губах его играла презрительная усмешка.
— Ну, будьте же мужчиной, Бьер, — сказал он. — Конечно, нелегко, когда рушатся детские иллюзии, но надо же, черт подери, взрослеть! Я думал, что вы сообразительнее. Поймите хотя бы, что мы стоим на страже интересов народа, а они выше, чем все ваши дешевые понятия о чести, верности, совести, чем вся эта шелуха, за которую так цепляется гнилая интеллигенция.
Он отошел на пару шагов.
— Придите в себя, в конце-то концов. Только и не хватало, чтобы вы скончались тут от сердечного приступа. Господин редактор Канденег тоже переживал в свое время, но и он не был первым. И после нас с вами все останется точно так же. Вот вы говорили о традициях, Бьер, о том, что традиции нельзя нарушать, — он подошел вплотную, положил руки на плечи Бьеру и заговорил ласково и убедительно, как умеют говорить лишь отдельные врачи и отдельные священники. — Так вот, поймите, что то, что сейчас происходит — не более, чем дань традиции. С какой бы стороны этот вопрос не рассматривать.
Он снова отошел, стал прохаживаться взад и вперед перед Бьером, потом остановился и опять повернулся к нему лицом.