Райво Штулберг - Химеры просыпаются ночью

— Не знаю, второй день уж, наверное. Я потом уже не помню.

— Ладно, теперь уж лежи. Ноги-руки чувствуешь?

— Ноги да, руки нет…

— Да, руки — это плохо. Но ничего, отогреешься, отогреешься.

— А где я вообще?

Эти двое переглянулись.

— Что?..

— Ты тоже заблудился, что ли?

— Да. Телепорт, наверное, забросил. Был у Кордона, а стал… не знаю, где.

— А мы от Янтаря шли.

— И тоже Телепорт?

— Да уж теперь не знаем. Навигаторы накрылись все и сразу. И детекторы.

— Твою мать, кисло. У меня тоже.

— Так не может быть, чтоб у всех одним махом.

Я промолчал. Что тут можно возразить?

— Что-то тут электронику глушит, наверное, — предположил сидящий у костра.

— А у меня детектор старый, какая там электроника. А все равно накрылся.

— Да все равно какие-нибудь кишки электронные есть.

— Мы на Радаре, думаешь?..

— Все может случиться…

— Если на Радаре, то нам кирдык. Место гнилое, точняк.

— Ничего, пока не прогнили.

— Мозги тебе прожарят — вот и сгниешь тут. Или мозги сгниют.

— Да ладно, далеко до Радара-то. Телепорты так далеко не работают.

— Тут все работает. Сегодня не работает, завтра заработало…

Я снова ощутил невыносимую боль, еще и в руках. В бессилии катался по земле и едва не орал во весь голос.

— Ничего, ничего, — гудел обладатель фляжки, — это пройдет, это хорошо, что болит.

Хорошо или плохо, но от боли я едва не потерял сознание. Сорвал с себя перчатки и испугался вида собственных пальцев. Кроваво-лиловые, с ослепительно-белыми кончиками, они распухли и несгибающимися сардельками торчали над такими же вздувшимися ладонями.

— Терпи, терпи…

— Снегом ему разотри.

— Дурак? Какой снегом, когда у него места живого нет?

— Тогда как отпустит, сразу к костру. А потом снегом. Я тоже обмораживался, ничего, потер шерстью со снегом — и дальше потопал.

— Да ты сравнил тоже…

— Ничего, мужики… — я едва перевел дух, боль немного откатилась, — я сам, я сам…

И подполз к огню.

Тепло приятно охватило все тело, заструилось по всем жилам. Хотелось просто лежать и ни о чем не думать, не двигаться. Но это была не та смертельная вялость, в которую я погружался недавно, а благотворная расслабленность. Я был в безопасности и в тепле, два человека сторожили мой покой, можно было отдыхать, набираться сил. Приятно шумело в голове спиртное, глаза налились тяжелым, тягучее, теплое ощущение во всем теле… Отдаться течению, отпустить все мысли…

— А потом он ему башку отрезал… — вдруг пробилось сквозь сон.

Они обо мне говорили?!

— Кому отрезал? — едва пошевелил я языком.

— Да ты спи, мы тут о своем толкуем, так просто.

— Кто кому отрезал?..

— Да никто никому. Кореш мой, кровососу, говорю, башку отхреначил.

— А-а-а… А зачем это?

— Для туриста одного. Америкос. Он их скупает и там у себя толкает потом.

— Не, — покачал головой другой сталкер, — я бы не поперся за кровососом, ни за какие бабки не поперся. Реально ссыкотно.

— Ты его видел хотя бы?

— Нет, не видел, врать не стану. И что-то не очень хочется.

— Что верно, то верно, вообще-то. Не хочется. Я тоже не видел. Башку видел только.

— Ту самую?

— Ага. Как раз он про нее и рассказывал.

— И как она, башка-то?

— Ух, страшная. Мертвая уже, а все равно страшная. Глаза закатились, кость торчит окровавленная, щупальца с твою руку толщиной. Раздутые такие, все шершавые.

— Ими, поди, кровь и сосет.

— Ага, кореш говорил, что они шевелились еще час потом.

— Уже у дохлого?

— Ага, у дохлого.

— Блин…

Потом я снова уснул.

— Эй, ты что-то разоспался совсем, а то так и помрешь совсем, — кто-то осторожно, но настойчиво расталкивал меня. В нос проник вкусный мясной запах.

Я разлепил глаза. Дневной свет почти ослепил. На огне стояла закопченная банка тушенки.

— Ты жрать будешь?

Я кивнул, хотя есть не хотелось совсем.

— Садись, держи.

Я попробовал ухватить ложку, но та вывалилась. Пальцы хоть и гнулись, но практически не ощущались. Кончики по-прежнему ослепительно белели.

— Ну, тебя еще с ложечки кормить, что ли!

— Я не хочу.

— Да ладно, ничего, это я так ведь, жрать надо все равно.

— Не, я правда не хочу. А то вырвет. Мутит очень.

— Ну смотри сам, а то и покормлю, если хочешь.

Я только мотнул головой. Меня и правда сильно тошнило.

— Тогда кипятку хренакни, на вот.

И лицо обдало горячим паром, даже дыхание перехватило.

— Как в бане, — попробовал пошутить я.

— Ну, браток, до бани нам еще дотопать надо. Бирюк вот вернется, расскажет, что да как. А ты пей, пей пока, грейся.

Я осторожно втягивал обжигающий кипяток, это было даже приятнее водки. Даже пот прошиб. И плечо практически не болело. Горячая вода вливалась жизнью, наполняла теплом сосуды, жилы, мышцы — весь организм.

Снаружи послышался хруст. Появился Бирюк.

— Ну, что там?

— Там жопа, — мрачно отозвался тот.

— Что, так хреново?

— Да, хреново, — Бирюк плюхнулся к костру, — совсем не понятно, куда идти. Никаких примет. И в поле херня какая-то висит, в первый раз вижу такое.

— Что за херня-то?

— Не знаю, шар какой-то.

— И что?..

— Ничего, просто висит. На аномалию не похоже. Но жутко он мне не нравится.

— Шар — так шар, он нас не трогает, пусть себе висит. Мы его не трогаем, он нас не трогает, мы просто пройдем мимо.

— Пойдем, ага. Куда только? Прямиком на Радар и придешь.

— На юг пойдем, куда-нибудь по-любому придем ведь.

— Ну вот я тоже так подумал… Больше ни у кого никаких вариантов нет?

Я промолчал; в самом деле, что мог я предложить?

— А с ним, — Бирюк указал на меня, — как быть?

— Ты идти сможешь?

Я попробовал подняться. К моему удивлению, это даже получилось. Сделал несколько шагов, остановился. Ноги едва держали, тряслись крупной дрожью. Ступни едва ощущались, я стоял будто на одних пятках, на костях только.

— Э-э-э… — протянул Бирюк, — плохо дело.

— Хреново, — согласился его товарищ, — а долго тут не протянем. Жрачки нет, спирта нет, патронов мало. По-любому надо идти.

— А ты тут подождешь, пока мы придем с помощью?

Я промолчал. Конечно, до весны тут не проторчать, а в моем состоянии далеко не уйти. Но и помощи ожидать… Можно попросту не дождаться. Да и дождешься — на Кордон возвращаться, что ли?..

— Ну так что?.. — они ждали ответа. Но было видно, что хотели ответа утвердительного.

— Ладно. Подожду. Только того… оставьте мне чего-нибудь. Я пустой почти, а так дня два протяну, наверное.