Сергей Голосовский - Идущий к свету
— У тебя прекрасное, хотя и странное имя.
— Теперь ты тоже любишь меня?! — Эвриала отпила из глиняной чаши вина и, обвив Павла сильными горячими руками, положила голову ему на колени.
Павел улыбнулся, задумчиво перебирая пальцами тоненькие косички-змейки на ее голове…
* * *— Почему вы молчите?
— Не хотите чего-нибудь съесть? — вместо ответа проговорил Павел Ильич. Он опять подошел к балконной двери и уставился на заходящее солнце.
— Дома, я думаю, ничего нет, а магазины уже все закрыты… Больше вы ничего не хотите сказать?
— Сейчас схожу к ларькам у метро, а потом поговорим. Я пошел.
Павлу Ильичу удалось купить китайскую лапшу быстрого приготовления, несколько пачек печенья, чай в пакетиках, две бутылки молдавского «Каберне» и пачку американской мацы вместо хлеба. В киоске ее украшала трогательная этикетка: Хлебцы диетические «Маца Еврейская».
Павел Ильич нашел на кухне необходимую посуду, электрический чайник и немного сахара. К дивану, где лежала, вперив взор в потолок, Саша, он пододвинул продолговатый журнальный столик. Когда все было готово, окликнул девушку:
— Приглашаю к столу. Кушать подано. Садимся жрать, пожалуйста. — Саша повернулась на бок. На журнальном столике дымилась псевдокитайская лапша, и рубиново-красное вино было разлито в высокие стеклянные стаканы.
Саша подняла свой стакан и протянула его к Павлу Ильичу. Чокнувшись, они отпили по несколько глотков и приступили к лапше. Последний раз они ели в поезде, если одну маленькую пачку печенья на двоих можно считать едой.
— Так вы мне объясните что-нибудь?
— Если хотите, я вам расскажу все, что знаю сам. Объяснить я практически ничего не могу. Но рассказать расскажу.
— Перебью вас в последний раз. Несколько лет назад я смотрела по телевизору фильм «Средство Макропулоса». Происходящее сейчас, здесь, сильно напоминает мне этот фильм, только при чем здесь мои сны и это имя, знакомое нам обоим?!
— Ну, во-первых, никаких средств Макропулоса я не принимал, вообще лекарствами стараюсь не пользоваться. А живу я и впрямь долго, но это тоже похоже на случайность — одни живут совсем недолго, другие доживают до старости, да и стареет каждый по-своему, я просто медленнее других, собственно, таким, как сейчас, я стал, наверное, лет в пятьдесят, но это было давно. Паренек этот, художник Пьетро Нанелли, действительно писал портрет с меня. Хороший, правда?
Прекрасный был художник, надо сказать. Предметы искусства это мой, как сейчас принято говорить, бизнес. Я помогаю встать на ноги одаренным ребятам, стараюсь распознать таланты на заре творческой жизни, плачу за обучение, а потом взамен протаскиваю через века их картины, скульптуры и, взяв то, что мне надо на жизнь, вкладываю в новых способных мальчиков. Горько, конечно, что я не смог помочь Андрюше, но увы…
Павел Ильич развел руками. Саша слушала как завороженная.
— Что касается Эвриалы, то могу сказать лишь, что я очень любил эту женщину.
Она действительно была темнокожей и… прекрасной. То, что вам снилось, происходило очень давно и далеко отсюда. Как бы вам объяснить, где это место?.. Сейчас это территория Турции и находится как раз напротив греческого острова Родос. Когда заживет ваша нога, я буду счастлив пригласить вас съездить туда.
Но истолковать совпадение сна и жизни с позиций здравого смысла невозможно. Если верить, что душа человеческая по многу раз возвращается на землю, сохраняя лишь смутные воспоминания о прошлых жизнях, то когда-то вы были Эвриалой, самой дорогой для меня женщиной из живших на этой земле. Но… полной истины нам узнать не дано. Так устроен мир.
— Когда это было? — Саша буквально выдавила из себя вопрос.
— Одну тысячу девятьсот лет назад.
* * *В кромешной тьме, под проливным дождем Павел закапывал тело своего друга Петра. Эту яму даже нельзя было назвать могилой, но рыть было нечем, и Павел заботился уже только о том, чтобы большие камни и щебень, собранные горстями, просто прикрыли истерзанное и раздавленное тело старика.
Закончив эту страшную работу, Павел зашагал в сторону дома, до которого от места казни было не более получаса ходьбы. Он знал, что ничего хорошего его там не ждет. Не прошло и месяца, как он вернулся из Иерусалима, когда их с Петром схватили, чтобы казнить. Павел не искал причин, ибо то, что они с Петром говорили и делали, было вполне достаточным поводом для параноидальной языческой власти, чтобы скормить их диким зверям или сделать из каждого из них по живому факелу. Уже перед сотнями и даже тысячами их последователей распахнулись врата земного ада. Рим начал позорную войну с иудейским народом, и это было началом агонии огромной империи. Жестокий и бессмысленный террор по отношению к проживающим в Риме иудеям и сторонникам новой Христовой веры был делом обычным, а потому закономерным оказался и исход для двух духовных наставников и, собственно, создателей учения.
Но не знал Павел того, что главной причиной случившегося, возможно, был его дом, давно приглянувшийся сенатору Марку Корнелию. У троюродного брата этого тучного сенатора Павел в свое время купил и строение, и землю с садом. Беззаконный и кровавый захват имущества всегда был по душе обрюзгшему патрицию. Он и приложил определенные усилия к печальному разрешению участи друзей-проповедников.
Непогода застала Марка Корнелия как раз в доме, который он собирался перевести в собственное владение. Явившись с четырьмя вооруженными охранниками, он застал Эвриалу и Тимофея, которые пребывали в оцепенении уже несколько дней с того момента, как городская стража увела Петра и Павла. Будучи ко всем своим прочим совершенствам еще и патологическим трусом, патриций приказал на всякий случай связать молодых людей и запереть в одной из комнат, покуда они не понадобятся.
Ливень, перешедший в бурю, не позволил ему немедленно осмотреть владения. Марк Корнелий попросту завалился спать он ощущал себя разбитым после ночи, проведенной в обжорстве и пьянстве, непозволительных в его уже далеко немолодые годы, да еще при нездоровом ожиревшем сердце.
Он проспал почти всю бурю и только, когда вой стихии перешел в упругий и хлесткий шум дождевых струй, открыл маленькие сероватые глазки и велел стражникам ввести для допроса найденных в доме людей. Осмотрев с головы до ног Тимофея и Эвриалу, патриций с удовлетворением отметил их молодость и красоту.
— Рабы? — в тоне звучал не вопрос, а скорее уверенность.
— Нет, мы свободные люди, — ответил Тимофей.
— Жаль, — зевнул Марк Корнелий. — Будь вы рабами, я взял бы вас себе. А так, как последователей лжеучения, вас придется повесить на столбах. Вот снимем ваших хозяев, то есть, извините, учителей, а на их место повесим вас, а потом всех четверых скормим псам! — очередной зевок перешел в икоту.