Сергей Голосовский - Идущий к свету

— Очень милый мальчик. Это ваш родственник?

— Нет, синьор Никколо, это ваш будущий ученик.

— Но, синьор Паоло, я не работаю с учениками уже много лет, у меня нет времени на это.

— Я говорю лишь об одном ученике, и он не отнимет у вас много времени, у него прекрасный глаз и редкая рука. Я не часто ошибаюсь, синьор Никколо, а с этим мальчиком я уж точно не ошибусь. То время, что он займет у вас сегодня, окупится завтра.

— Да, но…

Художник не успел ничего сказать, а Павел уже снял с безымянного пальца левой руки массивное древнее кольцо с несколькими яркими камнями и протянул его собеседнику.

— Вот вам плата за первые три года обучения. Это кольцо носил Ирод Великий, оно было украдено рабом и продано в конце концов мне… — Павел запнулся. — Ну, то есть, моему предку. Это нельзя ни проверить, ни доказать, но, полагаю, у вас нет оснований не верить мне. Впрочем, это не важно: камни на нем стоят довольно и безо всей этой истории.

Синьор Никколо в восхищении рассматривал кольцо.

— Этого хватит не только на три года обучения мальчика, но и на то, чтобы купить все картины, которые есть в моем доме.

— Спасибо, синьор Никколо, но это излишне. Мне нужны только две.

— Какие же?

— Они еще не нарисованы. Их нарисует Пьетро, когда вы сделаете из него художника. Темы он выберет сам. Но это еще нескоро. А пока я оставляю его вам. Сам же буду заходить сюда и читать с ним Библию.

— А где он живет, синьор Паоло?

Павел подтолкнул мальчика к его будущему учителю:

— У вас, синьор Никколо. Ведь вы живете один, супруга ваша скончалась, не оставив вам потомства, а Пьетро, наверное, все умеет делать по дому, а чего не умеет, тому научится. До свидания, синьор Никколо. До свидания, Пьетро. Мы еще увидимся. Не забывай своего дядю, сходи к нему сегодня же, чтобы он не волновался за тебя.

— Синьор Паоло! — срывающимся голосом вскрикнул мальчик вослед уходящему Павлу. — Тот обернулся.

— Синьор Паоло! Я уже знаю, какую одну картину я напишу для вас. — Павел вопросительно поднял брови.

— Это будет ваш портрет, синьор Паоло, я очень хорошо его напишу, я уже вижу его. Только подскажите мне, о чем написать вторую картину, я хочу начать обдумывать ее уже сейчас.

— Учись, мой мальчик, учись! А потом ты напишешь мне картину о том, как страшно оборачиваться назад. Пока же забудь, что я хвалил тебя, учись растирать краски и натягивать холст. Мы скоро увидимся. А сейчас прощайте.

И Павел вышел, плотно затворив за собой дверь.

Телевизор погас, и Павел Ильич поднялся со стула, чтобы пойти на кухню и поставить чайник.

— Это тоже совпадение, случайность? Саша глядела на него безумными глазами.

— Что именно? — обернулся Павел Ильич.

— Это же ваш портрет! — Павел Ильич пожал плечами. Саша тщетно пыталась собраться с мыслями.

— Павел Ильич, я, по-моему, совсем съехала с катушек, но я вам сейчас тоже кое-что расскажу. Вы ничего не объясняйте и, ради Бога, не принимайте это как-то на свой счет, то есть… ну, в общем, я расскажу, а вы как хотите, так и воспринимайте, можете хоть в психушку меня свезти. В общем так. Я вас узнала!

— Я вас всю жизнь видела во сне. Почти в одном и том же.

Павел Ильич взял стул и сел напротив Саши. На лице его появилось даже некое подобие заинтересованности.

— В общем так, лихорадочно частила Саша, мне снится, будто я негритянка, ну, то есть черная совсем, — она подняла глаза на Павла Ильича и, к своему удивлению, увидела, что он смотрит с напряженным интересом, прямо-таки впился в нее глазами. Ни сарказма, ни иронии не нашла она в его тяжелом сверлящем взгляде.

— Так вот! Я абсолютно черная и вся в косичках, маленьких таких и тоже черных, абсолютно голая, то есть вообще без ничего, купаюсь в каком-то ужасно холодном источнике вроде горной речки. А вы сидите на берегу возле костра и шалаша такой же прямо, как сейчас, только в плаще и сандалиях, и жарите на костре рыбину какую-то. А я очень хочу к вам выйти и хочу, чтобы вы меня такую, то есть голую, увидели, потому что я кажусь себе очень красивой, но, с другой стороны, мне очень неудобно, кажется, что я такая черная, то есть не белая, как вы, и я не знаю, а вдруг вам не нравится, что у меня все черное: и ноги, и руки, и эти… бюст, то есть, и лицо. И я тихо так к вам из этой речки маленькой подбираюсь и специально не надеваю эту тряпку свою, что на берегу лежит, хитон как бы такой.

И вдруг вы поворачиваетесь и называете меня по имени не тому, что сейчас, а по тому, что во сне. Вы встаете, поворачиваетесь и говорите мне…

Павел Ильич энергично поднялся с места, и оба произнесли одновременно, почти хором:

— Эвриала!

Эвриала! Павел, обернувшись, уперся взглядом в самое совершенное и прекрасное тело, которое только мог себе представить. Он был в полном замешательстве и не знал, как себя вести. Тимофей крепко спал в шалаше после тяжелого перехода. Юноша не нашел в себе сил даже поужинать, но не в этом дело.

Да, ему очень нравилась эта девушка, но он гнал от себя все плотские мысли, уже давно назначив себя стариком. Павел замер и так и не вышел бы из оцепенения, если бы девушка не зарыдала. Она схватила свой хитон и, причитая, стала напяливать его на себя:

— Я все понимаю, я черная и не нравлюсь тебе, ты жалеешь меня, как свою рабу. О! Почему я родилась черным уродом?!

Павел прямо-таки сгреб девушку в охапку.

— Замолчи же, глупая! Будь моя воля, я только и делал бы, что любовался твоим черным лицом и черным телом. Ты совершенна, Эвриала!

— Ты же господин! Твоя воля есть на все, я твоя раба, и ты любовался бы столько, сколько хотел. А я у тебя уже два года, и ты никогда…

— Но я же старый человек…

— Я тебя люблю, я ни одного мужчину не подпустила к себе, потому что люблю своего хозяина. А когда у хозяина нет жены, которая может воспротивиться и помешать ему, то почему ему не спать со своей рабой? Разве Христос не велел любить?

— Да, но он не вполне это имел в виду… — успел проговорить Павел. Прекрасная негритянка, не дослушав, потянула его в высокую траву.

Когда над долиной взошла полная луна, они пробудились ото сна и сели у костра. Рыба слегка подгорела, но вино было терпким и прекрасным.

— Эвриала! — внезапно нарушил тишину Павел. — Откуда у тебя такое имя?

— Хозяин моей матери, в доме которого родилась я, и мои сестры, и Тимофей, очень любил все греческое. Он прозвал меня и двух моих сестер за эти косички, которые ему напоминали змей, Горгонами, имена дал по старшинству, помните, как в сказании о Персее и Андромеде, Медуза, Эвриала и Стейно. Тимофея он тоже вначале звал Ясоном, но потом почему-то переименовал.