Райво Штулберг - Химеры просыпаются ночью
Когда загудела земля, я подумал, что откуда-то движется колонна вездеходов. Но прошло несколько минут, никаких машин не показалось, зато гул усилился, почва начала дрожать, иногда из-под земли будто кувалдой били. Уж землетрясения в этих краях я точно застать не чаял. Бояться на открытой местности было нечего, поэтому я просто присел и решил переждать толчки. Но по-настоящему страшно стало, когда поднялся сильный ветер, небо вдруг стало окрашиваться желтым, а с севера — словно красный туман натягивался. Это точно было не землетрясение. Что делать, я не знал, но страх и инстинкт погнали вперед. Наверное, так мечется под вертолетом зверь, обреченный на пулю охотника. Он слышит рев, ураган, поднимающийся от винтов, чувствует смерть, не знает, откуда ждать ее. И только бешено несется по кочкам, ломая ноги.
Только тогда я не думал ни о вертолетах, ни о зверях, просто бежал и бежал. А небо с каждой секундой наливалось кровавым, даже редкий снег, недавно выпавший, — был теперь розовым.
Мне улыбнулась удача: наткнулся на какой-то вросший в землю вагончик. Выбора не было. Тогда я еще не знал ни о каком пси-излучении, а вообразил себе, будто это ядерный взрыв, что лучшего укрытия от радиации в окрестностях все равно не сыскать. Вбежал в вагончик, вжался в обледеневший пол и покорно замер, ожидая мучительной смерти.
Гул тем временем перерос в рев, вагончик встряхивало, скрипели и трещали гнилые перегородки; ураган снаружи рассвирипел и казалось, что вот-вот подхватит и грохнет о землю мое ненадежное убежище. Я приоткрыл глаза и увидел, как стены, пол — все приобрело красный оттенок. Случайно взглянул в окно. Там виднелся какой-то багровый лоскут, не понятно, чего.
И вдруг понял: это же небо. Оно будто вздулось, набрякло черными сгустками, а свободные от туч места сделались кроваво-красными. Я подумал, что это конец. Что творится в этой треклятой Зоне? Отчего вдруг краснеет небо и чернеют облака, трясется земля и зверствует ураган… Крепко зажмурился и всем телом вжался в пол; перед глазами зияла щель — как бы я хотел сейчас сделаться маленьким насекомым, чтобы забиться в нее, спрятаться глубоко-глубоко, заползти под доски, укрыться камешками… И никто-никто не достанет меня оттуда.
Но мое настоящее — такое огромное, неуклюжее — тело в реальности распласталось на грязном полу, а от бешенства природы сейчас отделяли лишь тонкие перегородки, которые и пуля способна запросто прошить насквозь, не то, что неведомая, страшная стихия… Я крепко зажмурился и закрыл голову руками.
А потом снаружи раздались удары — будто огромным молотом били по небу. Всего несколько раз. И — умолкло. Только ветер по-прежнему яростно колотил вагончик.
Что-то мне подсказывало, что самый страх остался позади. Я снова приоткрыл глаза. Краснота вокруг поблекла. Или это только показалось? Нет, точно поблекла. И небо стало заметно светлеть.
Но в ушах гудело, голова кружилась, желудок выворачивало наизнанку. Я попытался подняться, в глазах троилось. Из-под носа капало. Тогда еще подумалось: так вот как выглядит контузия… Или лучевая болезнь.
Да, я в тот момент точно уверился, что это у меня лучевая. Конкретных признаков я не знал, но, в принципе, симптомы были налицо: слабость, тошнота, режущая головная боль, в глазах шум, гул в ушах, носовое кровотечение…
— Вот и допрыгался, — сказал я себе вслух, — приперся сюда за своей смертью. Лучше бы в камере отсиделся. Лет 25 — и на свободу.
Хотя, конечно, осознавал: 25 лет в камере или мучительная смерть от лучевой — не известно, что лучше.
Прошло еще не меньше часа, прежде чем я смог встать на ватные ноги и сделать несколько шагов. Было полное ощущение, что болезнь вернулась. Только на этот раз я совершенно точно знал: это — не пневмония. По сравнению с новой угрозой, какое-то там воспаление легких казалось детским недомоганием типа ветрянки.
Уверенный, что скоро умру, я вывалился из вагончика.
Было удивительно свежо и прохладно. Небо сделалось будто бы даже прозрачнее. С запада натягивало малиновым, но это не был тот грозный багровый оттенок, которым небо обливалось час назад. Удивительное чувство успокоения охватило душу. Вдруг стало понятно, что это — еще не конец, что со мной в ближайшее время все будет хорошо. Не знаю, откуда явилась эта уверенность.
Позже мне рассказали, что после Выброса аномалии обычно изменяют свое местоположение, а то и вовсе новые возникают, так что приходится быть втройне осторожным. Я же не знал всего этого и почти беспечно зашагал по болотам, стараясь держаться сухих островков. Как не вляпался в тот вечер в грязное пятно — не знаю, только на Кордоне за голову схватились, узнав, что я выходил на болота без дозиметра. Не меньше они поразились и услышав мою историю про вагончик.
— Тебя, видать, Зона для себя бережет, — покачал головой Бомж, — иного и за куда меньшие оплошки по кустам размазывает.
С моей стороны признаваться, что был на болоте, было, конечно, неразумно, но я испугался признаков лучевой и рассказал все как на духу, чтобы точно узнать свою участь.
Про затопленный труп, само собой, умолчал.
А вот теперь ровно год позади. Когда-то я стоял на этом самом месте, у этого же самого развалившегося дома, чувствовал себя хреново после недавно перенесенной болезни. Теперь физическое самочувствие было — грех жаловаться, но морально я устал, нечеловечески устал. Наверное, так себя чувствуют люди на войне. Да и здесь со всех сторон шла война. С Зоной, с бандитами, солдатами, с самим собой.
Что изменилось за этот год? Я стал осторожнее, опытнее, обзавелся кое-каким снаряжением — пусть не достаточным для похода в Темную долину, например, но за пределы Кордона давно выходил один.
А этот вот заплесневелый кирпич по-прежнему высовывается из забетонированной обоймы своих таких же зеленых собратьев. И когда-то я смотрел на него, робкий и настороженный, проживая свои первые часы и дни в Зоне. Что-то ведь я чувствовал в тот момент, когда смотрел именно на него, этот кирпич, что-то думал. Мог ли предположить, что протяну здесь год и ровно год спустя буду вот так же смотреть на него загрубевшими глазами…
Меня тут никто не искал; поначалу я настороженно относился к каждому новому лицу, искал в нем признаки принадлежности к органам. Но лица уходили, приходили, а я по-прежнему оставался здесь. А потом даже ментов не боялся, которые изредка наведывались на Кордон. У каждого была своя жизнь: те промышляли дешевыми артефактами, другие спекулировали водкой и жратвой, третьи справляли еще какие-то свои темные и светлые дела-делишки. Не сразу, но я немного проникся внутренней жизнью Зоны и ее обитателей. Здесь и в самом деле не было ничего похожего на братство или сплоченность, которое мне виделось оттуда, с большой земли, но в котором я начал сомневаться с первых же часов пребывания в Зоне. Всяк сам за себя, и оставить погибать в болоте конкурента по хабарному делу, с которым ты всего час назад беззаботно болтал и пил водку у костра, — не считалось чем-то из ряда вон выходящим. Многие сталкеры так и оставались одиночками именно по той причине, что не доверяли никому, кроме себя. Прямое мародерство или грабеж осуждались и даже грозили обернуться крайне неприятными последствиями, но и конкуренция за жизненное пространство не давала повода расслабляться, приходилось держать все вокруг под постоянным злобным контролем. А кто-то держал под таким же контролем и тебя.