Евгений Гаркушев - Русская фантастика 2012

— Ради наших детей, так? — вибрирующим голосом спросила она.

Вместо ответа Дмитрий только кивнул. Сдержаться не удалось, и по его лицу покатились слезы.

— Мне легко, ты не подумай, Димочка, — она попыталась улыбнуться, проведя пальцами по щеке мужа. — Я просто не верю, что это на самом деле происходит, поэтому легко…

Подошла к Машке, все еще не открывшей глаз. Казалось, девочка впала в транс, она даже не отреагировала, когда мать встала на колени, обняв дочь и целуя ее в висок.

— Счастья вам, мои хорошие, — прошептала Оксана.

Отошла от дочери, полезла на лавку, склонилась над высокой печью. Откинула край одеяльца, поцеловала спящего Артема. Вернулась к мужу.

— Ты уж придумай, как детям объяснить, ладно? — Она все пыталась заглянуть ему в глаза, но Димка упорно отворачивался, словно капризный ребенок от ложки с кашей. — Особенно Артемке, когда очнется.

Она взяла его за плечи, бедром отодвинув ружье, и влажно, страстно поцеловала в губы.

— Прощай, любимый… Помни меня…

Женщина подошла к двери, возле которой все еще сидел дед. Споткнулась, чуть не упав, но с достоинством удержала равновесие. Она была похожа на Жанну Д’Арк, восходящую на костер, но Димке было не до красочных сравнений. Ничего не видя от слез, он едва удерживался, чтобы не упасть в обморок.

— Открывайте, Семен Акимович, — ломким голосом попросила Оксана. — Сил нет почти…

— Подожди, доченька, — серьезным тоном ответил дед, и Дмитрий чуть не нажал на спусковые крючки. — Спешишь…

— Что еще?! — закричал Дмитрий так, что на висках взбухли вены. — Чего еще тебе надо?! Чего надо тебе и твари, что прячется за дверью?! Оксана спасает нашу семью, неужели не ясно?! Открывай, сука, или пристрелю!

— Тс-с, внучок, не кричи, — старик поднял покрытую пеплом ладонь. — Не зли Хозяина без причины.

— Почему вы делаете с нами это? — прошептала Оксана, обессиленно привалившись к косяку.

— Потому что Хозяин хочет забрать чужую кровь, а не просто твою жену, — отчетливо произнес Семен Акимович, глядя внуку прямо в глаза.

И протянул руку, длинным перепачканным пальцем указывая на печь.

Оксана зарыдала. Кусая кулак, чтобы негромко, но вышло так горестно, что Димка еще раз чуть не пальнул. Перевел взгляд на спящего сына, на жену, на деда. И покачал головой:

— Не может быть…

— Хозяину не веришь, у жены спроси, — просто ответил старик.

— Оксана? — Дмитрий не услышал сам себя, так тихо он теперь говорил. — Не молчи…

Но супруга ничего не ответила. Собравшись и встряхнувшись, подошла к печи. Осторожно, чтобы не разбудить мальчика, сняла его с лежанки вместе с одеялом. Повернулась, держа спящего ребенка на руках. В глазах ее теперь не было ничего — ни сознания, ни страха, ни сомнений.

— Прости, милый… я знаю, тебе больно. Но скоро станет легче…

— Не может быть… нет, не может… скажи, что это не так! — Ружье опустилось, уставившись стволами в доски пола. — Ксанка, ну скажи!

— Это был Макс. На нашем юбилее. Всего один раз. Я не думала, что будет так…

И затем — откуда только нашлись силы — тремя быстрыми движениями откинула железные засовы. Осторожно, чтобы не ударить Артемку об косяк, вышла в сенцы, пригнувшись. Дед Семен вздохнул, потирая покрытое пеплом лицо.

Дмитрий закричал. Громко, как ему показалось. Завыл так, что шарахнулся в угол Буран, что распахнула глаза оцепеневшая Машка. Упал на колени, поднимая ружье. И еще до того, как старик успел броситься к нему, приставил стволы к своему подбородку и дотянулся до спускового крючка.

Июльский воздух был наполнен жужжанием шмелей и стрекоз.

Над высокими травами плыл сладкий цветочный аромат. Прохладно веяло хвоей от ближайшей опушки, где качали головами корабельные сосны. Длинные густые тени протянулись от двух людей, неподвижно сидевших на вершине холма.

Рядом замерла крупная лохматая собака, у которой еще щенком кто-то умело, хоть и грубым подручным инструментом, удалил голосовые связки. Собака дышала тяжело, вывалив лопату языка, — на алтайскую тайгу снова накатывала жара.

Семен Акимович выплюнул длинную травинку, которую жевал, нежно обнял сидевшую рядом девочку. Та не шелохнулась, продолжая слепым взглядом смотреть в чистое голубое небо. В ушах Маши завывал готичный «Токио Отель». Завывал, медленно угасая — в плеере садились батарейки.

— Ничего, Машенька, держись, — прошамкал дед, устало качая седой головой. — Но возвращаться тебе нельзя, никак нельзя. Проживем, красавица, и хуже бывало, оттает сердечко-то. Зиму перезимуем, корову доить научу. И один-то справлялся, а уж вдвоем с такой помощницей и подавно. Как-никак, родная кровь…

Центр реабилитации — за городом, в двух километрах от Комарово. Пилить минут сорок, если без пробок. В пути молчим. Я курю в окно, Андрюхин сосредоточенно крутит баранку и недовольно сопит, когда сигаретный дым ветром заносит обратно в салон. Андрюхин не курит, единственный из нашей группы, остальные дымят вовсю. Что поделаешь, издержки профессии, выпивать на работе мы не имеем права — от алкоголя теряется адекватность. А от никотина — нет, так что нервы приходится осаживать именно им. Андрюхин, впрочем, еще и не пьет. Тоже единственный из нас.

На территорию центра въезжаем ровно в девять. Похвальная точность, как раз к официальному началу рабочего дня. На самом деле это, конечно, фикция. Наш рабочий день ненормированный и начала не имеет. Так же, как и конца. Еще у нас нет выходных и отпусков. То есть официально опять-таки есть, но на самом деле в такие дни мы просто работаем меньше, чем обычно.

Виктор, дежурный врач, пожимает нам руки. Вопросов он не задает, мы знакомы не первый год, и цель нашего визита известна.

— Четверо новеньких, — говорит Виктор.

Он раскрывает старомодную шнурованную папку. Компьютеров в реабилитационном центре не держат принципиально, так что истории болезни чумовых от руки заносят на бумагу. Еще здесь не работают мобильные телефоны и блокирована спутниковая связь. Райское местечко для тех, кто понимает. Мы — понимаем.

— Маркова Анастасия Викентьевна, — бегло зачитывает Виктор, — двадцать семь лет, нервный срыв. Мкртчан Владимир Суренович, тридцать восемь лет, попытка суицида. Абрамова Мария Николаевна, семьдесят два, тоже суицид на фоне общего истощения организма. И, наконец, гражданин, отказавшийся себя назвать. Возраст, соответственно, неизвестен. Голодный обморок. Первая помощь оказана всем четверым, состояние на настоящий момент удовлетворительное.