Виктор Колупаев - Безвременье
— Знаем! Знаем! Дважды два — четыре! Дважды два — четыре!
Я, видимо, исчерпал лимит времени на распятие, потому что на крест подталкивали уже другого потенциального оратора, а меня пытались стащить. Но я выворачивал шею, цеплялся глазами за текст программного документа. Мне было интересно, что там дальше.
— Когда большинство народа начнет производить самостоятельно и повсеместно такой учет, такой контроль за капиталистами, превращенными теперь в служащих, и за господами интеллигентиками, сохранившими капиталистические замашки, тогда этот контроль станет действительно универсальным, всеобщим, всенародным, тогда от него нельзя будет никак уклониться, "некуда будет деться".
— Достаточно! Принят! Принят! Давай следующего!
Я не давался в руки и все норовил схватить глазами еще хотя бы одну фразу.
— Все общество будет одной конторой, — успел я процитировать Отца, — и одной фабрикой с равенством труда и равенством оплаты!.
Меня стащили с помоста, я упал, но не расшибся. И уже другой посвящаемый в таинство коммунизма, сначала робким и дрожащим, но затем все более твердым и решительным голосом цитировал великое произведение Отца "Государство и революция".
— Ибо когда все научатся управлять и будут на самом деле управлять самостоятельно общественным производством, самостоятельно осуществлять учет и контроль тунеядцев, баричей, мошенников и тому подобных "хранителей традиций капитализма", — тогда уклонение от этого всенародного учета и контроля неизбежно сделается таким неимоверно трудным, таким редчайшим исключением, будет сопровождаться, вероятно, таким быстрым и серьезным наказанием, ибо вооруженные рабочие — люди практической жизни, а не сентиментальные интеллигентики, и шутить с собой не позволят, что необходимость соблюдать несложные, основные правила всякого людо-человеческого общежития очень скоро станет привычкой, инстинктом.
— Гвоздь марксизма!
— Верна-а-а!
— К сохе! К станку! К стенке!
Бочком, бочком, иногда даже пятясь, отходил я от митингующих в революционном экстазе. Вот и улица Временная. Она неширока, но благодаря низким зданиям кажется просторной. Я знаю, что это самая оживленная улица города. Здесь все еще множество всевозможных киосков, лотков, с которых торгуют овощами, разной снедью и дешевыми пестрыми книжонками; лавчонок, в которых кроме всего прочего можно и поесть и промочить горло; мелких, на пять — шесть мест открытых кафе, устроившихся под естественными навесами золотистых тополей. Здесь заключаются деловые и коммерческие сделки (в рамках возможностей окапиталистиченных пока еще граждан), ведется меновая торговля и просто обмен разнообразными новостями.
Я вглядываюсь в лица прохожих, стараясь угадать по ним мысли спешащих (мелкие служащие, интеллигентики), слоняющихся без дела (еще ничего не знающие о всенародном учете бродяги), степенно идущих (буржуазия средней руки). Есть среди них и особая категория, которая определяется при наличии известного опыта: тайные агенты, уже осуществляющие тотальный учет. Но, боюсь, что большая часть из них осталась для меня нераспознанной.
Я был почти у места, где можно было сбросить личину гуляющего и помятого пижона, как мне пришлось пережить несколько неприятных минут. Внезапно послышался вой сирен машин стражей, раздался топот солдатских ботинок. Группы автоматчиков в серых шлемах высыпались из бронетранспортеров и броневиков, перегораживая улицу. Противный холодок пополз по спине. Неужели они меня засекли? Солдаты врывались в дома, выбегали обратно и быстро продвигались к тому месту, где стоял я. Медлить нельзя было ни секунды. План города разом возник в моей голове. Проскочив двор ближайшего дома, я перемахнул несколько заборов и помчался по улице Слепой.
Улица Слепая — грязное, вонючее место. Она идет параллельно двум другим, на которые выходят фасады домов, а их "зады", лишенные окон, и образуют улицу Слепую. Сюда, на непроезжую и трудно проходимую территорию круглый год вываливаются отслужившие свою сверхдолгую службу вещи, выливаются помои; сюда же жители выбрасывают пустые бутылки, жестянки из-под консервов, дохлых кошек; здесь же пасутся бездомные собаки, страшно тощие.
Зато встреча с "голубомундирниками" здесь маловероятна. Ближе к площади Слепая улица стыковалась с Разбойной щелью.
— Лам! — уверенно позвал я и вышел из укрытия.
— Да здесь я, — отозвался он, подходя. — Бочка тут, за углом.
— Твое дело сделано. А дальше уж я сам...
— Сам с усам... Пошли вместе. Если что, я тебя конвоирую.
Едва я выкатил бочку на оживленную улицу Временную или Временную, тут сейчас ничего нельзя было понять, как он заорал на меня вполне натурально:
— А ну, пошевеливайся, дохлятина! Вперед и жива-а!.
Нам предстояло пересечь метров двести открытого пространства перед строящимся на площади зданием. Мало кто обращал на нас внимание. Катить бочку было нелегко, но я терпел, кроя про себя орбитуралов, виртуалов, фундаменталов, а заодно и капралов. Пот начал заливать глаза.
И вдруг все разом стихло. Мы невольно оглянулись. Города не было! Как тогда, ночью, когда он спас Прова, брови Рябого озадаченно полезли на лоб, рука мгновенно достала пистолет.
— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил он оборачиваясь.
— Шуточки без-образного, наверное.
Тут со стороны стройки, а она оказалась на месте, показался Гераклит Эфесский с надгробной плитой на спине, намного тяжелее моей бочки, спросил:
— Мар, сын гдомский, на кого ты катишь бочку?
Я поведал, радуясь передышке, и он проник в мой замысел, бросил плиту и покатил бочку вместе со мной. Вот, наконец-то, мы и перед незапертой, разумеется, дверью, в которую уже заходили с Провом. За ней — вторая, потом одностенный коридор с надписью: "Стой! Кто идет! Стрелять буду!"
— Центурион двадцать пятой когорты ордена Октавиана Августа и Краснознаменного триста шестьдесят второго отдельного гвардейского мотострелкового полка Ламиноурхио! — загнул Рябой.
Надпись погасла и не загоралась целую минуту. Компьютер обрабатывал информацию со скоростью миллиарда операций в наносекунду. Потом зажглось снова: "А еще кто?"
— Раб божий Мар с докладом к иудейскому царю Соломону о путешествии с Синая в Египет к ядреней Фене и примкнувший к нему Гераклит Эфесский.
Еще минута глубоких размышлений и снова: "А в бочке что?"
— Смазка для копий в вычислительном центре. Горят. Дымят.
Компьютер явно обалдел: "Проходи, не стесняйся!"
И мы вступили в Космоцентр. После улицы Слепой здесь сияла ослепительная чистота. "Ничего, устрою я вам тут профилакторий, — думал я, едва успевая за бочкой по дугообразным коридорам. — Будет вас и Вторжение и разложение". Мы поравнялись с пищеблоком. "Не сюда, не сюда!" — завопила в страхе надпись. Как раз сюда! Повар возвышался горой над котлами.