Наталья Баранова - Легенда об Иных Мирах

Он вспомнил тихую грусть на лице сенатора, его глаза смотревшие пристально и мягко и тон его голоса, что смягчал тяжелые слова. Элейдж никогда ранее не говорил с ним так. Никто не говорил с ним так. И глядя сквозь стекло на мир под ногами и мир над головой, он, помимо воли своей, ощущал правду этих слов. И что-то замирало в душе. И что-то обрывалось.

И, глядя на полыхающее небо Софро, он вдруг понял, что есть дела, которые, хочет он того или нет, сделать может лишь он, и есть вещи, с которыми он не смирится. И что, если он хочет остаться самим собой, сохранить себя, то должен помочь сохранить и этот мир, таким, какой он есть. Таким, какой, он очаровал его, таким, каким он его полюбил. Без рабства, без насилия, без чувства тяжелого рока, что висит над головой, подобно мечу. Как светлую легенду. Как мечту. Доказав, что и на самом деле влюблен в этот мир.

Он давно не был на Эрмэ, и, вернувшись, вдруг, неожиданно понял, что уже стал забывать этот мир, с его страстями, с жаждой власти, мир, в котором человек человеку – волк. Лига вытеснила все. Единственное, что не могло уйти – Шеби. Юфнаресс помнил ее ярко, словно видел. И идя к Императору, надеялся на встречу, забывая обо всем остальном.

Он следовал, сопровождаемый личным телохранителем Императора, что шел чуть впереди. Воин был невысок, поджар, чем-то похож на куницу. У воина были смоляные кудри и темная кожа, уверенный шаг.... Он иногда оборачивался, взглянуть следует ли за ним Юфнаресс, и тогда ярко вспыхивали белки его глубоких желтых глаз.

И, памятуя, Юфнаресс невольно отмечал, как тот похож на самого Императора, так бывают похожи две капли воды в океане. Разве что, Император, был более высокомерен, и кожа его не была столь темной, похожей на крепкий кофе, а такой же, как и у Шеби – и темной и золотой. Разве что, Император был стократ опаснее простого воина. Но на то он и Император.

Воин провел его в зал, и, столкнувшись с толпой, так же, как и он, имеющих желание лицезреть Хозяина, Юфнаресс понял, что получил отсрочку. Несколько минут, в которые еще не поздно передумать, и не поздно придумать иной предлог.

Остановившись в стороне, он обвел присутствующих взглядом, лениво, как и полагалось тому, кто знает наверняка, что переговорить с Императором ему удастся, а, не только надеясь на случайность, которая сведет несколько нитей воедино. Здесь были эрмийцы – властители, несколько воинов, которых судьба вознесла достаточно высоко, и, разумеется, контрабандисты.

Он узнал Катаки, державшегося в тени, одетого в парадную форму, и заметно оробевшего. Контрабандист не впервые бывал на Эрмэ, но здесь он поразительно менялся и лицо его приобретало мучнистый оттенок, словно его грыз страх. Катаки был не один, с ним скупо переговаривались еще несколько контрабандистов той же Гильдии, а в нескольких шагах, поодаль, высокий господин странной наружности подпирал стену, оглядывая все происходящее вокруг высокомерно и скучающе. Настолько высокомерно и настолько скучая, что можно было думать о нем все что угодно.

Усмехнувшись, секретарь сенатора заметил, что незнакомец имеет слабость к блеску бриллиантов и роскоши. А еще в движениях этого человека угадывалась лень. И глядя на его лицо с правильными чертами, Юфнаресс вдруг подумал, что этот незнакомец не так уж ему и незнаком. Что где-то, ранее он это лицо уже видел, но только сейчас никак не может этого человека узнать. А тот его узнал, он понял это, когда их взгляды на несколько мгновений перекрестились. Узнал и поприветствовал легким кивком головы.

Юфнаресс слегка пожал плечами, незаметно отошел в сторону, к окну, прикрытому золотой, узорчатой решеткой, хлебнуть прохладного воздуха, унять жар. От духоты и дум кружилась голова.

За окном расстилались сады, увенчанные куполом. Из-за купола не было видно звезд, к виду которых он привык на Софро. Здесь нигде не было видно звезд, разве что на самых высоких вершинах гор, да с орбиты. И свежий воздух и чистая вода и сады эти, похожие на райский сад, были роскошью, доступной лишь Хозяину да его свите, и иначе, чем под куполом существовать они просто не могли.

Юфнаресс вспомнил этот мир пустынь, каменные пустоши, отравленные океаны, в которых обитали кошмарные создания, рожденные искалеченной природой и людей, что были вынуждены выживать в этом мире. Их лица, их тела, словно состоящие из кожи и костей, сухие тела, на которых не было и капли жира.

Если б не опыты по генетическому моделированию, что дали им способность дышать таким воздухом и пить такую воду, то, наверное, человеческая раса уже давно была б стерта с лица этой планеты. И все же, это был еще не ад.

Юфнаресс вспомнил иные планеты Империи и почувствовал, что по коже бегут мурашки; были миры, что Эрмэ использовала исключительно как сырьевые колонии, высасывая все, что только можно из их недр. Никто и никогда не подумал бы, наткнувшись на эти брошенные миры, когда из них было взято все, что там когда-то была возможна жизнь.

А еще вспоминалась Рэна. Ее полузатопленные материки, слабые полярные шапки, изменчивые течения в океане. Вся жизнь сосредоточилась, практически, в нескольких точках. Люди старались не мешать планете зализывать старые раны, заняв несколько сот островов и край побережья, да еще несколько локальных зон в глубине материков.

Там, на Рэне, в отличие от миров Эрмэ, жизнь бурлила, как в котле, поставленном на сильный огонь. Жизнь изменялась и приспосабливалась, конечно, рэане во времена Империи Кошу здорово изменили свой мир, и не счесть было ушедшего безвозвратно, а новое порой было агрессивно к людям, но... это был живой мир. Мир, который, если дать ему время, могущий выздороветь, восстановив прежний баланс, и прежнюю гармонию. Если ему не мешать.

Он жадно исследовал эту, некогда искалеченную планету и удивлялся насколько живое стремится жить. Деревья, птицы, насекомые, все живые, стремились занять ниши, оставленные предшественниками, что некогда не смогли выдержать натиска человека.

И тихо, но верно, медленно, не торопясь, менялась сама планета. Некогда отравленные пустыни одевались покровами трав и лесов. Появлялось новое зверье. Новая жизнь. И даже ледниковые шапки, о которых несколько тысячелетий существовали лишь воспоминания, появившись вновь, медленно и верно начинали нарастать на полюсах. И жила надежда, что человек и природа еще сумеют мирно сосуществовать.

Здесь, на Эрмэ, все было иначе. И, может быть, гармония сосуществования человека и природы в мирах Лиги вскружила ему голову, задела за струнки души и, вдыхая напоенный запахами трав и океанов воздух, он задумался, впервые задумался и о пути и о цене, которую придется заплатить мирам Лиги, попади они под диктат Эрмэ. Прекрасно понимая, что от всего великолепия этих миров не останется ничего. И понимая, он часто смотрел в одну точку, думая, вороша, перебирая мысли как четки, и спрашивая себя, а хочет ли он сам этого. Локите же не было до этого дела.