Владимир Дрыжак - Кесарево сечение

– Угу, – подтвердил Вася, запихивая трубочку в рот.

– А теперь запей, и снова можно злоупотреблять словами. Все, все, Василий, имеет свой лингвистический смысл!..

Сомов опять наполнил чашки, и они с Васей какое-то время упражнялись в словоупотреблении. Я отвлекся, машинально прихлебывал чай и соображал. Из шести лет осталось два последних. Перейти к ним, или мы еще не исчерпали предыдущие четыре…

– А что же Асеев? – вдруг спросил Вася.

– Вот наконец-то правильный вопрос, – Сомов ткнул в него пальцем. – Ты хотел спросить, встречались ли мы с ним в течение этих четырех лет, и занимались ли при этом коллективным словоупотреблением? Да, встречались и занимались. Два раза.

Первая встреча состоялась через полтора года. Мы столкнулись, видимо, случайно, на каком-то борту, откуда и куда – не суть важно. Он обрадовался, я, в общем, тоже был рад. Асеев – приятный в общении человек, весьма начитанный и остроумный. В чем-то он даже превосходит отца. Пожалуй, масштабом личности… Я только теперь понял, почему, когда я ушел с поста президента, он предпочел остаться в тени… Мы провели совместно двое суток. Говорили обо всем. Мне казалось, он все время ждет, что я вернусь к тому разговору, где он изложил свое кредо. Я же решил этой темы не касаться. Я был уверен, что сам во всем разберусь. Но я понял, что он это понял. Признаков беспокойства я не заметил, что меня несколько обескуражило и насторожило. Но мы расстались друзьями.

Второй раз мы встретились здесь, на Земле два с половиной года назад. Была какая-то конференция по каким-то проблемам, кажется, дальней космической связи. Я там оказался потому что меня заинтересовала именно связь. Вася не даст соврать, хорошая связь – основа любой нелегальной работы. Мне она была нужна не для того, чтобы связываться с кем попало, а для того, чтобы понять, какими возможностями обладает кто попало, и нет ли тут чего-то принципиально нового. Новое было. Не знаю, это только гипотеза или уже теория, но в одном из докладов утверждалось, что, в принципе, информацию можно передавать со скоростью большей скорости света, а вот материальные объекты и энергию – ни в коем случае! Какие-то квантовые дела. Запомнился только "коллапс волновой функции" – красивый термин. И еще какое-то "смешанное состояние фотонов"… Я слонялся везде, и случайно забрел на семинар по проблемам современной космологии. А там сидел Асеев, и внимательно слушал. Я тоже посидел и послушал. Бог мой, что они плели! И квантовые тебе флуктуации, и "пена вселенных", какие-то "шесть свернутых измерений пространства Колаби-Яу"… Асеев меня заметил, сделал ручкой, и пальцем так показал, мол, сейчас закончится, и мы, мол, куда-нибудь закатимся к мулаткам. Я остался и еще два часа делал вид, что тоже не дурак и кое-что понимаю. В конце даже похлопал какому-то гению, когда он заявил, что нашей вселенной рано или поздно придет конец, ибо она вывернется наизнанку.

– А что, у нашей вселенной есть изнанка? – удивился Вася.

– Как сказал мудрый Топорищев, у всякой медали есть своя оборотная сторона, но не ко всякой стороне прилагается медаль, – изрек Сомов, косясь на него.

Вася повертел глазами, соображая, ничего, видимо не сообразил, и только пожал плечами.

– К мулаткам мы не поехали, а вышли на берег океана и там, среди пенных валов протрепались весь вечер. Начали-то мы за здравие, но постепенно вернулись все к тем же баранам. Я предложил разговор начистоту. Он согласился. Я забросил несколько булыжников в волны. Он, в свою очередь, оставил свой след на песке, и с интересом наблюдал, как тот исчезает под воздействием все тех же волн. Согласитесь, человек, наблюдающий процесс такого рода – личность неординарная. Я спросил, как идут дела. Он ответил, что идут туговато, но зато именно туда, куда нужно. И, наконец, я осведомился, как скоро человечеству предстоит выбрать направление, о котором мы когда-то говорили?

Он оставил еще один след на песке и сказал:

"Владимир Корнеевич, мы ведь договорились говорить начистоту, не так ли? Но мы не договаривались говорить начистоту обо всем. Вас интересует, на какой стадии проект. Я вам отвечаю: он на вполне определенной стадии. Стадия эта была мною определена ранее, и теперь она наступила. Не сказать, что дела идут блестяще, но никаких неожиданностей не произошло, и это, на мой взгляд, хорошо. Я не люблю неожиданностей. Когда они наступают, всё куда-то расползается, и надо почти с нуля опять что-то планировать. А планировать я не люблю – я люблю работать. Поэтому и стараюсь планировать один раз, но зато уж наверняка. Получается не всегда, но я стараюсь…".

"Послушай, Артур, ведь во всем этом есть какой-то элемент абсурда. Неужели так необходим покров тайны? И неужели ты думаешь, что овладев ею, я немедленно отправлюсь в народ с целью обнародования. Ведь сейчас вся ваша деятельность представляется мне чистым и неприкрытым блефом, прикрывающим нечто иное, причем, что именно, я тоже не понимаю".

"Да, – сказал он, и почему-то вздохнул. – Именно так оно и выглядит. И мне это тоже не нравится. Но, к сожалению, другого пути я не вижу. Да его и нет. Вы знаете, чем я занимаюсь, и поверьте, я делаю именно то, о чем мы говорили когда-то. Вы хотите знать детали… Скажите, что движет вами кроме простого любопытства?"

"Ну, возможно, я смогу помочь".

"Нет, – сказал он резко. – Что бы вы ни предприняли, вы только помешаете".

"Так не бывает".

"Бывает. Если хотите, я приведу вам пример. Представьте себе, что есть некая женщина. Еще не старая, но, скажем так, не первой молодости. И так случилось, что она еще ни разу не рожала. Все было как-то недосуг: дела, заботы, развлечения, увлечения… Однажды она вдруг почувствовала недомогание, но значения этому не придала. Дальше – больше. Она решила, что больна, и пошла к врачу. Допустим, врач был неопытный, он не понял, в чем дело, и отправил ее к другому врачу – специалисту по женским болезням. И этот второй врач определил, что женщина беременна. И все бы ничего, но он установил, что срок беременности уже достаточно большой, плод вполне оформился, но, в силу некоторых анатомических особенностей, нормально эта женщина родить не сможет. В любом случае потребуется оперативное вмешательство. Можно провести операцию немедленно, тогда плод не выживет, и, скорее всего, женщина останется бесплодной. Но можно выждать положенный срок, плод созреет, и тогда… Разумеется, необходимо объяснить женщине ее положение. Но, предположим, это вздорная и капризная женщина. Скажем, истеричка, или психопатка. Она просто ничего не поймет, и ее реакция непредсказуема. А родственников у нее нет. А врач должен принять решение. И он его принимает: необходимо сделать все возможное, чтобы плод созрел. Я не спрашиваю вас, что должен делать врач, приняв такое решение. Я спрашиваю: кто и чем может помочь в этом случае? Друзья, знакомые? Они принесут цветы и наплетут с три короба. Одни скажут одно, другие – прямо противоположное. Третьи что надо немедленно что-то предпринимать, но не скажут, что именно. У каждого будет свое мнение на то, что необходимо делать, и все дадут советы. И кончится тем, что с женщиной случится припадок, либо она впадет в апатию, или, скажем, выпрыгнет в окно… Вы понимаете, что никто и ничем не может ускорить созревание плода? И сам врач не может. Он может только следить за процессом созревания, проводить общую терапию и заниматься коррекцией психического состояния пациентки. И, разумеется, делать все возможное, чтобы оградить ее от доброжелателей и сочувствующих… Так вот, я – этот самый врач. И я уже принял решение: плод должен созреть".