Сборник - Важнейшее из искусств

Нава недоуменно смотрела на меня:

– Что ты такое говоришь, Молчун, вечно ты такое говоришь, что хоть стой, хоть падай… Как можно рассказывать или показывать жизнь, которой ты не жил?

– А ты разве никогда не представляла, какой будет наша жизнь, когда у нас появятся дети? – задал я рискованный вопрос.

Нава прижалась ко мне боком и крепко обхватила руками.

– Представляла, Молчун, – почти виновато призналась она. Видимо, фантазия у нее потрудилась на славу.

– Ну вот, – уцепился я. – Того, что ты представляла, тоже никто еще не прожил, его еще не было, а ты уже это видела. Так и кино дает возможность представить жизнь, которой еще не было или которую прожил не ты… Ну, например, посмотреть, что было с твоей мамой, когда ее мертвяки утащили…

– Ой, не хочу я этого смотреть! – испугалась она. – Мне страшно такое смотреть!…

– И не смотри, – разрешил я. – Или представь, что ты не рассказываешь, как вы с Колченогом его дочку по лесу искали, а показываешь…

– Как же я могу это показать, – удивилась Нава, – если тебя там не было?

– Ну, там, откуда я, есть такая возможность запоминать изображение и звуки жизни, а потом смотреть на них снова и снова.

– Я так и подозревала, что ты из какого-то нечеловеческого мира, – вздохнула Нава. – Поэтому ты и не хочешь, чтобы у нас дети были.

– Постой-постой, – засмеялся я. – А кто мне сегодня утром говорил, что не хочет детей, не понимает, зачем они и что с ними делать?

– Ты, Молчун, умный-умный, – вздохнула Нава, – а дурак… Как же я могу хотеть детей, если ты их не хочешь? Чтоб дети получились, мы вместе должны их хотеть. А что я с ними буду делать, если ты их не хочешь?

Я не нашел что ответить, только пробормотал беспомощно:

– Вот вернемся из Города…

– Мы с тобой еще до Выселок не дошли, – напомнила Нава.

– Да, – согласился я, – до Выселок мы не дошли… А зачем нам на Выселки?

– А почему ты тут вспомнил про свое кино? – спросила Нава.

– Мне показалось, что эта деревня не настоящая, не для жизни, а специально построенная для кино, «декорации» называется. Сняли кино и бросили их… Кто ж в таком жить будет?… Может, не пойдем туда, – сказал я нерешительно, потому что чувствовал – нам не стоит туда идти, только ноги вот болят и очень хочется под крышу. И поесть что-нибудь. И ночь наступает… Надо же, целый день блуждали по лесу, даже Нава устала, висит на руке и не отпускает. – Давай не пойдем, Нава.

– Не пойдем, не пойдем… – проворчала Нава. – Какое такое кино? Это в твоих летающих деревнях кино бывает, наверное. А у нас в лесу сроду никакого кино не было, и не морочь мне голову своим кино, Молчун!… Мне есть хочется! Сколько же можно не есть?! Я с утра ничего не ела… И воры твои эти… От них знаешь какой аппетит? Нет, мы давай с тобой туда спустимся, поедим, а если нам там не понравится, тогда сразу уйдем. Ночь сегодня теплая будет, без дождя… Пойдем, что ты стоишь? И забудь про свое кино…

Да, живот поджимало от голода, а против него никакие резоны не действуют. Как там? Голодное брюхо к разуму глухо?… Что-то вроде… Может, и права Нава?

Рядом с первым домиком, прямо на серой земле, сидел серый, практически голый человек. Его было плохо видно в сумерках, он почти сливался с землей, и на фоне белой стены различался только его силуэт.

– Вы куда? – спросил человек слабым голосом.

– Нам нужно переночевать, – объяснил я. – А утром нам нужно на Выселки. Мы дорогу потеряли. Убегали от воров и дорогу потеряли.

– Это вы, значит, сами пришли? – сказал человек вяло. – Это вы молодцы, хорошо сделали… Вы заходите, заходите, а то работы много, а людей что-то совсем мало осталось… – Он еле выговаривал слова, словно засыпал. – А работать нужно. Очень нужно работать… Очень…

– Ты нас не покормишь? – спросил я.

– У нас сейчас… пред-тык-пык-стадия трансмутации… андрогенизация… финальный этап… клеточная стерилизация. – Человек произнес несколько слов, которые показались мне знакомыми, хотя вроде бы никогда их раньше не слыхал. – Это хорошо, что мальчик пришел, потому что мальчик… – и он опять заговорил непонятно, странно, – поддается трансмутации без предварительной стерилизации… высокополиморфные локусы… митоз… мейоз…

Я так и не понял, как все это связано с возможностью нас накормить, но догадался, что отрицательно.

Нава потянула меня, но я с досадой выдернул руку.

– Я тебя не понимаю, – возмущенно сообщил я странному человеку, стараясь хоть рассмотреть его получше. – Ты мне скажи, еда у тебя найдется?

– Вот если бы трое… – сказал человек невпопад.

Нава дернула изо всех сил, и ей удалось оттащить меня в сторону.

– Больной он, что ли? – продолжал я сердито булькать. – Ты поняла, что он там бормочет?

– Да что ты с ним разговариваешь?! – прошипела Нава. – У него же нет лица! Как с ним можно говорить, когда у него нет лица!

– Почему нет лица? – удивился я и оглянулся удостовериться.

Человека видно не было: то ли он ушел, то ли растворился в сумерках.

– А так, – сказала Нава. – Глаза есть, рот есть, а лица нету… – Она вдруг прижалась ко мне, словно ища защиты. – Он как мертвяк, – пояснила она. – Только он не мертвяк, от него пахнет, но весь он как мертвяк… Пойдем в какой-нибудь другой дом, только еды мы здесь не найдем, ты не надейся.

В доме все было непривычное: не было постелей, не было запахов жилья, внутри было пусто, темно, неприятно. Нава понюхала воздух.

– Здесь вообще никогда не было еды, – сказала она с отвращением. – В какую-то ты меня глупую деревню привел, Молчун. Что мы здесь будем делать? Я таких деревень никогда в жизни не видела. И дети тут не кричат, и на улице никого нет.

На улице из-под ног между пальцами продавливалась прохладная тонкая пыль, заглушающая звук шагов, и в лесу не ухало и не булькало, как обычно по вечерам.

В следующем доме человек лежал прямо на полу у порога и спал. Я нагнулся над ним, потряс его за плечо, ощущая невольную брезгливость, но человек не проснулся. Кожа у него была влажная и холодная, как у лягушки, он был жирный, мягкий, и мускулов у него почти не осталось, а губы в полутьме казались черными и масляно блестели.

– Спит, – сказал я, поворачиваясь к Наве.

– Как же спит, – хмыкнула она, – когда он смотрит!

Я снова нагнулся проверить, и мне показалось, что тот действительно смотрит, чуть-чуть приоткрыв веки. Но только показалось.

– Да нет, спит он, – сказал я. – Пойдем.

Против обыкновения, Нава промолчала. Если бы у меня были силы, я удивился бы, но сил не было. Шатаясь и держась друг за друга, мы блуждали от дома к дому, заглядывая в каждый, везде находя спящих. Все спящие были жирные, потные мужчины, не было ни одной женщины, ни одного ребенка.