Сборник - Важнейшее из искусств
– А если они нас догонят? – пробился до меня, словно сквозь вату, голос Навы. – Что мы будем делать, Молчун, когда они нас догонят? Что-то ты совсем никуда не годный стал, ты ведь, наверное, драться больше не сможешь, а?
Бывший рыцарь хотел сказать: смогу, но только пошевелил губами. Воров он больше не боялся. Он вообще больше ничего не боялся. Он боялся только пошевелиться и боялся лечь в мох. Все-таки это был лес, что бы там они ни врали, это был лес, это-то он помнил хорошо, этого он не забывал никогда, даже когда забывал все остальное.
«Какое, на хрен, кино? – подумалось вдруг. – Разве в кино такая хреномудия бывает? Когда легкие готов выблевать, съемки все же останавливают, актера надо беречь – дорого плачено. Значит, это не кино, зря я вспоминал, что такое кино. Хорошо, что Наве не успел голову заморочить».
– Вот у тебя даже и палки теперь нет, – заботилась Нава. – Поискать, что ли, тебе палку, Молчун? Поискать?
– Нет, – пробормотал я. – Не надо… Тяжелая…
Приехали… Разве рыцари в кино так отвечают? Доспехи бы снять, к земле пригибают…
Открыл глаза. Нава обеспокоенно заглядывала мне в лицо. Попытался улыбнуться – не получилось. Прислушался – воры были недалеко: слышно, как они пыхтят и топают в зарослях, – ворам тоже было тяжко.
– Пошли дальше, – просипел я и, шатаясь, сделал шаг.
Нава подставила плечо – вот же десятижильная девчонка!
Миновали полосу белого опасного мха, потом полосу красного опасного мха, снова началось мокрое болото с неподвижной густой водой, по которой пластались исполинские бледные цветы с неприятным, мясным запахом, а из каждого цветка выглядывало серое крапчатое животное и провожало нас глазами на стебельках.
– Ты, Молчун, шлепай посильнее, – деловито поучала Нава. – А то присосется кто-нибудь, потом ни за что не оторвешь… Никакие прививки не спасут…
Болото вдруг кончилось, и местность стала круто повышаться. Появилась высокая полосатая трава с острыми режущими краями. Я оглянулся. Воры почему-то остановились. Почему-то они стояли по колено в болоте, опираясь на дубины, и смотрели нам вслед. Выдохлись, что ли, тоже выдохлись?
Один из воров призывающе махнул рукой и крикнул:
– Давайте спускайтесь, чего же вы?
«А вот хрен вам с хвощом и черемшой!» – хмыкнул я, отвернулся и пошел за Навой. После трясины идти по твердой земле казалось совсем легко, даже в гору. Воры что-то кричали – в два, а потом в три голоса. Я оглянулся: они по-прежнему стояли в болоте, в грязи, полной пиявок, даже не вышли на сухое место. Увидев, что я оглянулся, отчаянно замахали руками и наперебой закричали снова. Понять их было бы трудно, если бы я сам не подсказывал им, что кричать.
– Назад! – кричали они. – Наза-ад!… Не тро-онем!… Пропадете, дураки-и-и!…
«Сами вы дураки, – со злорадством подумал я, хрипло подхихикивая, – так я вам и поверил. Хватит с меня – верить… Если б это было кино, я, возможно, и поверил бы… Это кто-то хотел меня убедить, что это кино, дабы я поверил и сдался, но не на того нарвались. Какого хвоща я должен вам верить, когда вы сперли Колченогову дочку? И где теперь Колченогова дочка? Что-то я ее не вижу… Наву мою захотели, ишь, раззявили жевалки!… Пиявки вам болотные в задницу, а не мою Наву!…»
Нава уже скрылась за деревьями, и я поспешил за нею.
– Назад идите-е-е!… Отпусти-и-им!… – ревел вожак.
– Ха-ха-ха! – ответил я им киношным смехом.
И надо же, даже силы обнаружились откуда ни возьмись! Я был так доволен тем, что оставил воров с носом, уберег от них мою Наву (вот Кулак не смог жену уберечь, а я уберег!), что пытался даже приплясывать на ходу. Хорошо, что Нава шла чуть впереди и ничего не видела, – засмеяла бы. Мне самому было смешно за собой наблюдать, но самому над собой смеяться куда приятнее, чем слышать насмешки других. Тем более самых близких.
Потом возбуждение кончилось, и поступь отяжелела. Нава тоже пошла тише. А потом и вовсе повисла на моей руке. Устала бедная девочка. Сколько ей пережить пришлось. Ничего, сейчас найдем какое-нибудь удобное место, где поесть можно и отдохнуть. В лесу полно таких мест, только лес тут какой-то странный, будто неживой. По крайней мере ничего съедобного вокруг не ощущалось ни нюхом, ни зрением.
С дрожанием в коленях и хрипом в горле взобравшись на холм, мы вышли из леса, он будто примолк за спиной, и увидели внизу, в котловине, странную деревню. Но сначала нас поразила тишина. Тишина была такая неживая, что даже не возникло импульса обрадоваться человеческому жилью.
Деревня была треугольная, и большая поляна, на которой она стояла, тоже была треугольная – обширная глиняная проплешина без единого куста, без единой травинки, словно выжженная, а потом вытоптанная, совсем темная, отгороженная от неба сросшимися кронами могучих деревьев.
– Не нравится мне эта деревня, – заявила Нава. – Здесь, наверное, еды не допросишься. Какая здесь может быть еда, если у них и поля даже нет, одна голая глина. Наверное, это охотники, они всяких животных ловят и едят, тошнит даже, как подумаешь…
– А может быть, это мы в чудакову деревню попали? – спросил я. – Может быть, это Глиняная поляна?
– Какая же это чудакова деревня? Чудакова деревня – деревня как деревня, как наша деревня, только в ней чудаки живут… А здесь смотри какая тишь и людей не видно и ребятишек, хотя ребятишки, может быть, уже спать легли… И почему это тут людей не видно, Молчун? Давай мы в эту деревню не пойдем, очень она мне не нравится…
Солнце садилось, и деревня внизу погружалась в сумерки. Она казалась очень пустой, но не запущенной, не заброшенной и покинутой, а именно пустой, ненастоящей, словно это была не деревня, а декорация.
Ну точно, утвердился я в своей догадке: световой день закончился, съемочная группа свернула аппаратуру и уехала в предвкушении заслуженного отдыха и развлечений. До завтра…
– И правда кино, – не удержавшись, произнес я вслух с некоторым удивлением, потому что не так давно отказался от этой гипотезы.
Что-то я совсем запутался… И раньше не понимал, что происходит, а теперь и вовсе каша в голове. Где тот старец, который ее выскребет из моего горшка?
– Ты опять про это свое кино вспомнил? – чутко насторожилась Нава. – Ты мне так и не рассказал про свое кино, расскажи, а то мне страшно, и еще ты молчишь…
– Я даже и не знаю, как тебе объяснить, если ты его никогда не видела, – засомневался я.
– Ну, я же тебе объясняю про то, что ты не видел, – удивилась Нава.
– Кино – это когда одни люди, актеры, показывают другим людям, зрителям, картины из жизни, которой сами не жили. Именно не рассказывают, как ты, словами, а живут этой жизнью, а зрители наблюдают. Когда это происходит живьем, то есть когда одни находятся перед другими, – это театр называется, а когда то, что они показывают, запоминается на картинках – это называется кино… Поняла?