Наталья Баранова - Легенда об Иных Мирах

Он ненавидел Леди, и попадись она ему под руку в ту ночь, то, наверное, никакая сила не смогла б остановить его. Он бы ее убил. Он ненавидел ее, тем сильнее ненавидел, чем проходило больше времени. Чем больше власти было в ее руках.

Но странное дело, так сложно, практически невозможно было ненавидеть Хэлана, мешало понимание, что и тот – только глина в ее руках. А разве можно ненавидеть глину? Он смотрел на этого безрассудно самоуверенного человека и усмехался, понимая, что как не крути, а он обречен. Обречен с самого начала, и что нет, и не было, у него своей воли и своих желаний, только то, что вложила она. Только то, ну может, чуть более.

Его любовь, его дети всегда бесили Леди. Она сдерживалась, улыбалась, источала сахар и мед, но ненавидела их люто. Только эту любовь Хэлана Локита была бессильна разрушить, только эту любовь, что мешала ей контролировать его полностью.

Во всем остальном он был послушен. Как раб. Но тут становился непокорен и дерзок, и лучше было ему не перечить, потому как, бешеный нрав был у него в крови, совершенно такой же, как у матушки.

Она поджимала губы и злилась, глядя на близнецов в те редкие дни, когда встречалась с ними. Ей легко удавалось ссорить Хэлана с женщинами, разбивать насмешками любое чувство, но не это. И, уязвленная, она не находила себе места, чувствуя, зная, что власть наполовину – уже не власть.

Юфнаресс вспомнил визит Иланта, его открытую доверчивость, что его едва не погубила. Он не желал юноше зла, и был рад, что ему все ж удалось унести ноги. Если б Локита только поняла, кто помог юноше так быстро и неожиданно закончить тот визит, то, несомненно, Юфнарессу пригодилась бы капсула с ядом, что она дала ему для Иланта. Пригодилась бы, что б умереть быстро и без мучений.

Вздохнув, он вспомнил все эпитеты, которыми наградил его юноша по горячности нрава. С ними трудно было не согласиться, и глупо было б спорить. Подлец, – вспомнил он его слова, сказанные с горячностью и в запале. Опустив взгляд, Юфнаресс подумал, что все могло быть иначе. Многое могло быть иначе. А, может, и не могло.

Закрыв глаза, он вспомнил маленький отель, заброшенный в горах, мальчишку, крепко спавшего прижавшись щекой к подушке. Мальчишка проснулся, когда он коснулся его плеча, мотнул головой, собираясь перевернуться на другой бок. Но времени было так мало, что он не мог позволить ему вот так бесцеремонно отмахнуться.

Времени было мало. Где-то часики отсчитывали время, которое уходило, сыпалось как песок сквозь пальцы. В тишине отеля, в его спокойном сне он уже чувствовал настороженность, словно люди чувствовали надвигающуюся беду, чувствовали, но еще не смели себе об этом сказать.

Он молча поднял Иридэ на руки, слегка встряхнул. Строптивый мальчишка от такого обращения проснулся сразу же, посмотрел зло. Но Юфнаресс прикрыл ладонью ему рот сразу же, как понял, что тот собирается заверещать.

Ему ни к чему были лишние люди. И мальчишка, словно почувствовав это, сразу же перестал брыкаться и пытаться звать. Только серые глаза смотрели на него, словно буравили, но мальчишка молчал, молчал, словно чувствуя решимость человека рядом и его готовность убить. Юфнаресс молча бросил тому одежду, мальчишка так же молча оделся, хоть несколько раз стрельнул взглядом по сторонам, словно ища выхода, желая убежать.

Юфнаресс смотрел на него, чувствуя, что его начинает захлестывать жалость. «Нет, – напомнил он себе, нельзя, если ты не сделаешь этого, то все равно кто-нибудь другой, но выполнит ее приказ и мальчишке все равно не жить на этом свете. А так есть шанс. Пусть он призрачен, пусть он мало реален, но ... лучше так».

Он протянул мальчишке стакан с заготовленным снадобьем, поднес к губам. Иридэ не хотел пить, но Юфнаресс заставил его, влив в рот все содержимое, до последней капли. И глядя, как меркнет стальной блеск серых глаз, как они наливаются сном, а тело расслабляется он вдруг, неожиданно почувствовал испуг. Испуг более, сильный, чем, если б в стакане был яд. Подхватив ребенка на руки, он прижал его к себе, и понес, не ощущая тяжести тела. А ощущая только оторопь и страх.

Он не знал, что с ним делать, как спрятать его от глаз Локиты. Он не знал вообще, что делать дальше, но понимал, что просто выполнять приказы Локиты, быть исполнителем, лишенным своей воли, своих чувств, идеальной машиной исполнения чужих желаний быть не может. Он мог бы убить того, кого не знал, он мог бы уничтожить, защищаясь, но почему-то раз появившиеся в душе эмоции и чувства задавить не мог.

Потом он невольно вспомнил Локиту, выражение темного торжества, что вспыхнуло в ее глазах, когда он сказал, что удалось, что вражда легла меж Хэланом и Аторисом Ордо. И тогда он понял, что не просто ненавидит ее. Это была ненависть и не ненависть. Это было нечто большее.

Именно тогда, в первый раз он почувствовал, что с него – довольно, что он хочет выйти из игры, и забыть – ее приказы, свое положение. Что он просто хочет жить в этом мире, что именуется Лигой. Потому как понял, ее игры не принесут никому облегчения и счастья, что Локите дела нет до тех, кто судьбою уложен в подножие пирамиды власти.

Ей и сейчас не было ни до кого никакого дела, существовали лишь ее желания, да как подводные рифы – желания тех, с кем ей приходилось считаться. Словно она уже видела себя на вершине, на самой высшей точке, вершительницей судеб и Лиги и Эрмэ. Хозяйкой Великой Империи.

Юфнаресс слегка покачал головой, понимая, что вольно или невольно помог ей в осуществлении этих планов, понимая, что Лига не готовится к войне, ослаблена распрями, что, если рассуждать разумно и не поддаваясь эмоциям, то Лига – обречена. И даже если флот Раст-Танхам, части Гильдий, как обещал Гайдуни Элхас, что, практически, было невозможно себе представить, станет на ее сторону, то все равно, неясен исход.

Он прикусил губу, вспомнив визит Гайдуни, эту огромную фигуру в кабинете Элейджа, улыбочку на его физиономии, сверкающие сдержанным весельем глаза. Слова, столь невозможные, что поначалу даже Сенатор не поверил в них: «Ежели, что, то считайте, что флот Оллами в вашем распоряжении. Ну и некоторых других Гильдий, кроме Иллнуанари. Эти собаки служат лишь Эрмэ, а вот остальные.... Если что понадобится, серьезное, то только скажите...».

Он вздохнул и вспомнил как за несколько недель до того, утром, рано утром, перед самым рассветом в тот же кабинет влетела шустрая, решительная, коротко стриженая женщина, с манерами мальчишки, молча, достав из сумки коробочку обитую темным бархатом, выложила ее на стол.

В коробочке покоились камни Аюми – непостижимого совершенства, волшебной игры, восемь камней, сияющих словно бы собственным, драгоценным светом. Если долго на них смотреть, то казалось, что весь реальный мир исчезает куда-то, а что-то из их глубины, касаясь разума, ведает об ином. Иных мирах, иных созданиях, иных реальностях и путях.