Виктор Колупаев - Сократ сибирских Афин

— Ставлю обол! — раздалось за нашими спинами. — Два обола! Три обола и четыре драхмы! Доллар японский!

Ставки, кажется, все повышались. И в этом разноголосом, но радостном хоре не слышалось, разве что, голоса Лампрокла.

— Лампрокл! — позвал Сократ. — Передай матери, как увидишь ее, привет от меня!

— Да передал уже! — отозвался сын Сократа.

Мы отошли вполне свободно, никто нас не задерживал.

— Покажи драхму, — попросила Каллипига.

— Смотри, сколько хочешь. — И я разжал кулак.

— А подержать не дашь?

— Да держи, сколько хочешь.

Каллипига долго рассматривала деньгу, потом засунула ее за щеку и сказал нисколько не изменившимся голосом:

— Еще миллион таких надо.

Это я и сам знал.

— Начало-то положено, — высказал предположение Сократ.

— А как ты это делаешь? — спросила Каллипига.

— Да очень просто, — ответил я.

— А! Поняла. Ты берешь так называемое “чистое” состояние волновой функции шарика…

— Точно. А в “чистом” состоянии, если объект имеет волновую функцию, число шариков бесконечно. Ну, то есть, шарик-то на самом деле всего-навсего один, но он находится под каждым стаканчиком.

— Понятно, — сказал Сократ. — А то я думаю, что это мне под мышкой давит. А это, оказывается, твой шарик.

Сократ подкинул на ладони мягкий шарик, а тот вдруг начал безудержно размножаться, и Сократу уже приходилось жонглировать многими шариками. Тогда я опомнился и перевел волновую функцию шарика в “смешанное” состояние. Шарики исчезли, все до единого. В том числе и те, что были под стаканчиками “наперсточников”. В этот миг многие лохи, конечно, проигрались вдрызг, но дальнейшая игра застопорилась, потому что у играл исчезли шарики. Когда они теперь сообразят, в чем тут дело? Ну, это их проблемы…

Мы шли мимо ошалевших “наперсточников”, и уже свободные в своем выборе граждане Сибирских Афин покидали их и перекидывались к картежникам, интерес к которым мгновенно возрос.

— Постойте-ка, — сказал я Сократу и Каллипиге. — Попробую увеличить капитал.

— В карты, что ли? — спросил Сократ.

— С картежниками лучше не связываться, — посоветовала Каллипига. — У них всегда туз в запасе.

— А у меня два, — пояснил я.

— Тогда попробуй, конечно, — разрешила Каллипига.

Играли в “очко” и в покер. Я решил начать с “двадцати одного”.

— Ставлю драхму, — сказал я.

Каллипига тут же выплюнула драхму мне на ладонь, и я хлопнул ею о столешницу раскладного столика.

— Сдавай, — сказал я.

Картежный шулер сдал мне пять карт, отсчитал себе и спросил:

— Еще?

На что мне было “еще”? Я и пять-то карт взял, чтобы только не вызвать подозрения. А вообще-то мне хватило бы и двух.

— Нет, — ответил я. — У меня очко!

А карты были такими: тройка, семерка, туз и две без опознавательных знаков.

Шулер раскрыл свои. У него тоже оказались тройка, семерка, туз и две неопознанных игральных карты. Только у меня были все пиковые, а у него — червовые.

Ничья, так ее и так!

— Сколько карт сдавать? — спросил шулер.

— Две, — ответил я, чтобы не затягивать игру.

— И мне две, — сдал карты шулер.

— Двадцать одно, — заявил я, предъявив бубнового туза и червовую десятку.

— И у меня “очко”, — открыл свои карты шулер. У него также оказался бубновый туз и червовая десятка.

— Сдавать еще? — спросил шулер в явном волнении. — Сколько?

— Две, конечно.

Теперь у меня было два пиковых туза. Но два туза засчитываются как двадцать одно очко. Я ничем не рисковал.

У шулера тоже оказалось два туза, правда, трефовых.

— Сдавать? — хрипло спросил шулер.

Волновалась уже вся его группа поддержки.

А в колоде и карт-то уже почти не оставалось. Да и те, я был уверен, разложены были так, что мне шли одни шестерки, а ему одни тузы. Вот он теперь и недоумевал, каким это образом его шестерки превращались в мои тузы. Ведь у меня и рукавов никаких не было, и умозрительные штаны плотно облегали тело.

— Давай в покер, — решил испытать я его.

— В покер, так в покер, — легко согласился он и, перетасовав новую колоду, раздал по пять карт.

Я уже понял, какой серьезный противник попался мне, и поэтому собрал в кулак всю свою мыслительную способность. Всякие там “стриты”, “флеш-рояли” мне помочь не могли. Нужно было играть наверняка. Никогда мне это еще не удавалось, а тут, на счастье, удалось. В руках у меня было четыре бубновых туза и джокер.

— Прикуп? — спросил шулер.

Какой тут, к черту, прикуп! У меня на руках было каре из тузов, да еще джокер. Ничто не могло перебить мою карту.

— Открываем, — сказал я и разложил свое счастье на столике.

У него тоже было каре из тузов, только трефовых, и джокер.

Снова ничья. Я понял, что мне его не переиграть. Но и он никогда бы не смог переиграть меня!

— Может, разойдемся с миром? — с уважением спросил шулер.

— Пожалуй, — ответил я и взял свою уже подсохшую на солнце драхму.

Оказывается, не так-то просто было разбогатеть в этом мире.

— Дай-ка мне ее для сохранности, — попросила Каллипига и снова засунула монету себе за щеку. — И где это ты так, глобальный человек, научился играть?

— Да с рождения это у меня, — ответил я.

— Конечно, с рождения, — подтвердил Сократ. — Такому разве научишься? Ни в жисть не научишься!

Мы двинулись дальше, вдоль магазинчиков, забегаловок и закусочных, в том самом месте Сибирских Афин, откуда хорошо был виден Акрополь с плывущим на фоне голубого, безоблачного неба Парфеноном.

Возле закусочной сидел Ксенофан и причитал:

— О, если бы и мне удалось приобщиться к твердому уму, взирая на обе стороны! — А сам упорно смотрел в одну сторону, на Каллипигу. — Но я был обманут лживой дорогой, когда был уже старик и неопытный в скептическом сомнении. Куда бы я ни обращал свой умственный взор, все сливалось в одно и то же. Все сущее влеклось отовсюду и делалось единой ровной природой. Я полузатемненный, а не вполне свободный от тьмы. Я — насмешник над обликом Гомера, сотворивший себе бога, далекого от людей, повсюду равного, безбоязненного, недосягаемого или мыслимую мысль. Я полагал, что все едино, что бог сросся со всем, и что он шарообразен, бесстрастен, неизменен и, возможно, разумен.