Анатолий Ириновский - Жребий

"Еще недавно, — думал он, глядя на Олега и мать, — каждый из них был готов наброситься на другого. А теперь они мирно сидят за столом и играют в карты…"

— Карте место! — крикнул Олег, вырывая карту из рук Марии Васильевны.

— Ты смотри, ты смотри какой! — сказала Мария Васильевна. — А как сам?

— Олег, — сказал Тим, — мне пора уходить.

— Да-да, — сказал Олег, — одну минутку, доиграем.

— Ну чего ты, иди проводи человека, — сказала Мария Васильевна.

— Ишь ты, какая умная! — сказал Олег. — Видит, что проигрывает — и проводи! Сейчас. Давай ходи!

Мария Васильевна стала думать. Думала, думала — сказала:

— Восьмерка.

— Валет.

— А такая?

— Такой валет.

— Где ты их набрал?

— Знаем, где набрал. На "базаре".

Сделали отбой.

— Ходи, — сказала Мария Васильевна.

— Семерка.

— Крестовая?

— Да.

Побила дамой.

— Отбой.

— Моя.

— Вот так, сиди со своей козырной дамой. Короче, сдавайся. Три короля с козыр-ным — приняла? И девяточки на "погоны". Ха-ха-ха!

Олег стал цеплять на плечи Марии Васильевне "погоны".

— Ладно-ладно, — сказала Мария Васильевна. — Доволен, выиграл. Ну, Тима, уезжаешь, значит. Погостил бы еще малость. Завтра Вера приезжает от своих, познако-мился бы. Что это — три дня? Ни туда ни сюда. Конечно, наш город скучный. Но зато у нас спокойно, тихо тебе — совсем, как на курорте.

— Да-да, — сказал Тим.

Он поднялся и как-то неловко стал перемещаться к двери, стараясь показать этим, что время на исходе и пора уже идти. Встала и Мария Васильевна.

— Не обессудь, — сказала она, — что я тебя за чужого приняла. Когда будешь в Рощинске, — заходи. Приму, как сына.

Они стояли уже у порога.

— Идем, — сказал Олег.

— Да, — сказал Тим.

Он пожелал Марии Васильевны всего наилучшего и пожал ей на прощанье руку.

Дуська встретила их во дворе и бросилась к Тиму дурачиться.

— Пошла! — сказал Олег. — А ну пошла! — и пнул собаченку ногой. Поджав хвост, та обиженно заскулила и отбежала в сторону.

Они вышли на улицу.

— Я должен тебе сказать, — заговорил Нетудыхин, — только без обиды, — я не могу спокойно смотреть, как ты живешь, Олег. — Мысль Нетудыхина путалась, он не знал, как это высказать деликатней. — Так жить нельзя. Это не жизнь — скотство это.

— Так только кажется со стороны, — сказал Олег.

— Это так и есть, — сказал Нетудыхин. — Не обманывайся. Посмотри на свою жизнь отстраненно. Ты даже не чувствуешь всего ужаса своего положения. Ты же был другим, другим, Олег! А Дуську зачем ты обижаешь?

— Она подхалимка, сука.

— Это вы ее сделали подхалимкой. У вас с мамашей странные отношения, если не сказать больше… Я так сумбурно говорю, тороплюсь. Сейчас мы расстанемся. Не надо меня дальше провожать. Я крайне неловко чувствую себя, когда меня провожают. Ладно, держи, — Нетудыхин протянул Олегу руку, — дальше я пойду сам. Ты прости меня за нравоучение. Это, наверное, у меня от учительства.

— Да чего там, грешен батюшка…

— Устроишься в Ачинске — напиши матери. А ей сюда черкану, чтобы переслала мне твой адрес. Я хочу знать, как ты там обоснуешься. Ну — пошел. Не обижайся. Быть добру!

Они обнялись и похлопали друг друга по спинам.

Олег смотрел Нетудыхину вслед и видел, как тот торопливо удалялся от него. Крикнул:

— Тимка!

Тот обернулся.

— Ну?

— Неужели это был ты?

— Я, Олег, конечно, я!

— Да.

— Что?

— Нет, ничего. Не верится как-то. Надо было бы на прощанье хоть по стопарю врезать.

— Обойдемся.

— Удачи тебе!

— Тебе тоже!

И они разошлись, не надеясь больше встретиться.

Оставалось взять билет и забрать из камеры портфель. Он вдруг засомневался: а если свободных мест не будет? Но такого быть не может, кто-то же в Рощинске да сойдет с поезда. Ему не хотелось опять насильно прорываться и милостиво кого-то упрашивать.

Вокзал, как и ночью, был практически пуст. Он вошел в зал ожидания и сразу же направился к кассе. К его удивлению, билет он купил безболезненно и даже в плацкарт-ном вагоне.

С кассиршей был предельно вежлив. Так всегда: когда дела шли на лад, он стано-вился изысканно корректным.

Теперь можно было не волноваться. На рассвете он будет дома. Примет ванну и завалится спать. Спать, спать, спать. А потом, на отдохнувшую голову, станет обмозго-вывать свою новую ситуацию.

Он забрал из камеры портфель и направился было на перрон. Но вдруг увидел, как через зал, громко щелкая каблуками, к нему спешила Кока.

— Поезд приходит через двадцать минут, — подходя к нему, сказала она без вся-ких вступлений.

— Да.

— Пойдем на платформу.

Они вышли из зала ожидания.

— Вот, — сказала она, вынимая небольшой пакет из своей сумки, — я принесла… на дорогу. Возьми.

— Что это?

— Бутерброды.

— Зачем?

— Ты же ничего сегодня не ел!

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, Тима.

— В поезде есть вагон-ресторан.

— Может, есть. А может, и нет. Открывай портфель.

Пришлось повиноваться. Когда он портфель открыл, она заметила, среди других вещей, небольшую книжку. Спросила:

— Это твой сборник?

— Да.

— Ты же обещал мне его подарить. — Молчание. — Или ты передумал? Так серь-езные люди не поступают.

— Я тебе подарю последнее свое стихотворение, которое я написал сегодня. По-держи портфель. Оно адресовано именно тебе.

Он достал свою записную книжку и аккуратно вырвал из нее несколько листов.

— Прошу. Подлинный автограф еще живущего поэта…

Она хотела было взглянуть на текст, но он запротестовал.

— Потом, потом посмотришь. Стихи на ходу не читают. Ими надо проникнуться.

Она сложила аккуратно листки и спрятала их в сумку. Он заметил, как у нее под-рагивают от волнения пальцы.

Шли вдоль перрона, молчали. Потом он сказал:

— Я хочу знать, что ты сообщила обо мне Севе.

— Ничего я ему конкретно не сообщила. Я сказала, что у меня вызывают тревогу некоторые твои причуды: твоя патологическая ревность, крайняя раздражительность, разговоры с самим собой…

— Это я-то разговариваю с самим собой?! — возмутился Нетудыхин.

— Не психуй. Во сне разговариваешь, Тима… Ну и так сказала ему, что хотела бы вообще знать его мнение о твоем психическом состоянии. Я, конечно, глупо повела себя. Ты прости меня. Но я не могла поступить иначе.

— Ты убила во мне себя! — сказал он так, словно ударил ее по лицу.

— Прости, Тима! Я такая, какая есть. До сих пор я не могу поверить в твою исто-рию с Сатаной. Это выше моего понимания.