Алексей Грушевский - Игра в Тарот

Еуша невольно оглянулся вокруг себя на самой середине вздымающегося над городом моста и перед ним был весь Ерашалаим — скопище, сдавленных городскими стенами и потому теснящихся вверх, трущоб, между которыми высились циклопическая громада Храма с, прилепившийся к ней, Антониевой башней и несколько беспорядочно разбросанных дворцов. На дне котловины и окружающих стены низин клубился туман, и, казалось, что город, вблизи такой грязный и старый, отсюда в розовом свете рождения нового дня, был какой-то сошедший из счастливого сна сказкой, нереально красивой, чистой и лёгкой мечтой, воздвигнувшейся на летящем в бесконечном небе клубящимся облаке.

Скоро показались ворота резиденции прокуратора. Несмотря на бешенный стук, их долго не отпирали. Наконец раздался лязг засовов и огромная, невольно притихшая, толпа, робея, ввалилась во двор, остановившись перед мраморной лестницей, ведущей на небольшую площадку с лёгким портиком, перед которым стояло мраморное кресло, с крылатыми львами по бокам вместо ручек.

В наступившей тишине, перед пустым римским троном пришлось стоять довольно долго. Наконец раздался звук фанфар, откуда-то сбоку вышла и встала перед лестницей цепь легионеров, и, наконец, после неторопливой поступи многочисленных слуг и чиновников вышел сам, в багряном плаще, Пилат.

Усевшись в кресло, он презрительно оглядел весь стоящий в первых рядах синедрион, остановился взглядом на Еуше, и коротко кивнул. Тот час Каиафа шагнул вперёд, пропущенный разомкнувшими копья легионерами, и поднялся по лестнице, остановившись, не доходя пары ступеней до площадки, где сидел Пилат.

— Мы требуем правосудия, прокуратор — начал он. — Нами пойман и изобличён смутьян и злодей, повинный как перед нашей верой, так и римской властью.

— Кто он и в чём его вина? — сурово спросил прокуратор.

Еушу вытолкнули вперёд. Тот час к нему подошли два легионера, и подвели на ту же ступеньку, где стоял Каиафа. Было видно, как у того округлились глаза, и отвисла челюсть от изумления.

— Он напал на Храм и пытался его разрушить, а когда это ему не удалось, он подстрекал других сделать это — Каиафа дал знак, и тут же один из членов синедриона сделал шаг вперёд и передал быстро спустившемуся к нему чиновнику несколько свитков.

Пилат небрежно их просмотрел, после чего передал секретарю.

— Как тебя зовут? — спросил он Еушу.

— Еуша.

— Откуда ты?

— Из Назарета.

— А, галилеянин! — Пилат рассмеялся. — Провинция пророков и мятежников. Так ты хотел разрушить храм?

— Я хотел принести туда истину — ответил Еуша.

— Но тут пишут, что ты там устроил драку и даже кого-то побил, это так? — улыбнулся прокуратор.

— Я выгнал торговцев и менял. Скоту, сору и деньгам не место в доме чистоты и истины — ответил Еуша.

— Это наши обычаи. В Храме идёт торговля. Так было всегда — встрял Каиафа.

Пилат, усмехнувшись, что-то шепнул ближайшему к нему чиновнику, и тот через мгновение достал какой-то свиток.

— Циркуляр номер 1986 — торжественно сообщил Пилат. — В нём выдвигаются требования власти Рима, в моём лице, обеспечить санитарное состояние мест скопления верующих, путём выноса торговли скотом на площадки за городскую территорию. Почему вы не выполнили это предписание?

— Речь идёт сейчас не об этом! — вспылил Каиафа, но тут же взял себя в руки и продолжил:

— Мы не можем выполнить это распоряжение, из-за отсутствия средств и пригодной для организации нового торга территории. Но он хотел разрушить Храм, и прилюдно призывал совершить это преступление, это запротоколировано.

— Ты хотел разрушить Храм, ты призывал это сделать? — спросил Пилат.

— Я говорил, что если Храм стоит не на истине, то он рухнет — кротко ответил Еуша.

— Наверное, ваши… хронисты его не так поняли — Пилат улыбкой полной скорбного сожаления улыбнулся Каиафе.

— Он лжёц! — закричал Каиафа. — Какое он имеет отношение к истине? Он еретик, соблазнитель народа, отец лжи!

— Что ты по этому поводу думаешь? — Прокуратор улыбнулся Еуши.

— Он лжёц! — театрально закатив глаза, прокричал Еуша. — Какое он имеет отношение к истине? Он еретик, соблазнитель народа, отец лжи!

Римляне засмеялись. Наконец прокуратор, театрально вытирая слёзы, обратился к Еуше:

— А что есть Истина?

— Я есть Истина — ответил он, не обращая внимания на крики протеста первосвященника.

— Понимаете, мы римляне, в отличие от вас, не ищем истину, мы ищем власть, а власть — это закон — твёрдо сказал прокуратор, глядя в глаза Каиафы. — Поэтому я не вижу вины в этом человеке. Если он называет себя истиной, то и пусть. Это его дело. Римской власти, в моём лице, до этого нет никакого интереса.

— Но он называл себя мессией, а, значит, претендовал на власть. Он называл себя Царём Иудейским — кипятился Каиафа.

— На самом деле? Какой негодяй! — прикрыв глаза от подступившего луча быстро поднимающегося солнца, прокуратор глянул на Каиафу. — Ну, тогда пусть идёт к Ироду. На мою же власть он не посягал? Значит, возможный единственный потерпевший — Ирод, пусть он и решает.

Пилат обернулся к писцам и объявил:

— Запишите, что я не нашёл в нём вины, и так как обвиняемый из Галилеи, области находящейся в юрисдикции царя Ирода, я направляю его к нему, для принятия законного решения. Одну копию в архив, другую послать к Ироду, вместе с обвиняемым.

Два подошедших легионера освободили Еушу от верёвок и, встав по бокам, рассекая покорно расступавшуюся перед ними толпу, шипящих от злобы, раввинов и, открыто негодующих верующих, повели к дворцу Ирода.

Утренняя тишина ушла вместе с растворившимся от солнечного жара туманом.

Чарующего покоя и умиротворения пригрезившегося Еуше в наполненной светом утренней свежести, когда его вели через мост, не было и в помине. Грязный и низкий город кипел, словно, растревоженный улей. И его сегодня сотрясали не обычные страсти, порождённые обычной ежедневной суетой, сейчас его лихорадило от ненависти. Пока Еушу неспешно вели, вокруг вскипали злобные толпы фанатиков, грозящих его растерзать, и, наверное, его уже бы закидали камнями, если бы не заступничество двух римлян по бокам. Было видно, как многочисленные раввины и храмовые служки лихорадочно носятся вокруг, театрально рвя свои, обильно смазанные жиром ухоженные, пейсы, баламутя и подстрекая народ. Всюду, то там то здесь они собирали кружки, бились в истерике, что-то истошно, исходя слюной, голося, после чего, совсем ещё недавно мирные горожане с криками возмущения, забыв свои мирские дела, набрасывались с проклятиями на Еушу. Так что за ним шла с каждой минутой всё возрастающая толпа, поносящая его и требующая предать смерти.