Алексей Грушевский - Игра в Тарот
За страхом пришло отчаянье — он зарыдал, бессильно упав на колени. Он молил о спасении, о том, чтобы судьба пронесла мимо, кажущуюся теперь уже совершенно неизбежную, горькую чашу ареста, суда и наказания.
Поток необычно яркого в это полнолуние света лился сверху прямо на него, плавно растекаясь и погружая всё вокруг в серебристое сияние, из которого выступали причудливые тени старых маслин. Внизу, полупогружённые в полотно белесого тумана, темными размытыми пятнами беспорядочно храпели апостолы, рядом с ними высились, среди обтекающих их лёгких токов сверкающих струй ночной дымки, казалось, колышущееся палки погасших факелов, и едва угадывались лёгкие уплотнения там, где были кувшины и остатки лепёшек.
В центре этого сошедшего на землю сверкающего волшебства стоял на коленях, молясь о спасении, плачущий Еуша, рядом с грозно возвышающимся Петром, тревожно наблюдавшим за быстро приближающейся цепью огней.
Неожиданно раздался крик:
— Равви, равви, беги, беги! Они идут сюда. Скорее бегите! Все уходите….
Это визжал, бешено бегущий Иуда. Он метался между маслинами, порождая за собой вихрящейся след разорванного его бегом тумана, пиная и теребя, едва ворочающихся пьяных соратников, в тщётной надежде успеть их поднять раньше, чем их накроет погоня. Увидев Еушу, он, рыдая, бросился перед ним на колени, лобызая и умоляя немедля бежать.
— Равви, равви, беги, беги, равви! — рыдал совсем недавно оклеветанный и изгнанный казначей.
Уже были видны поднимающиеся из дымки фигуры многочисленных стражников окружающих место широким полукругом. В страхе Еуша, очнувшись от забытья молитвы, огляделся и понял всю безнадёжность положения. Единственное что ему пришло в голову, так это заорать на верного Иуду:
— Ты что орёшь? Выдашь! Уйди, ты меня выдашь. Уйди!
Иуда бросился прочь. Тут же к Еуше подбежали первые стражники, размахивая факелами и дрекольем. Пётр, двинувшись им навстречу, резко выхватил пару мечей и перед храмовыми служками завертелся вихрь острого металла. Один из них оказался неосторожным, не отступил вовремя, и тут же он, взвыв от боли, бросился бежать, зажимая рану на месте мастерски срезанного уха. Храмовая стража, в ужасе, осадила назад. Несколько их не боясь, Пётр радостно и вдохновлено, играл двумя своими мечами, нарезая вокруг Еуши всё более и более широкие круги и тем, всё дальше и дальше тесня робеющее перед ним кольцо охвативших их стражников. Неожиданно строй стражи разомкнулся, и к ним вышел Руфос с двумя солдатами. Пётр тут же опустил мечи и отошёл назад, к Еуше, как бы загородив его собой.
— Я сдаюсь им, Пётр — обречённо вздохнул Еуша, и сделал шаг навстречу Руфосу.
Римские солдаты встали по бокам, и Еуша пошёл между ними обратно в город. За ними, на некотором расстоянии беспорядочно потянулась многочисленная, возбуждённо что-то галдящая, храмовая стража, неровно ощетинившись палками и факелами. Никто его не вязал, не заламывал руки, не бил и оскорблял. Он шёл между закованными в сталь легионерами как свободный человек, римский гражданин. Оглянувшись, последний раз, Еуша увидел, как его, наконец-то пробудившиеся, апостолы быстрыми ужами испугано расползаются с залитой лунным светом лужайки в тени раскидистых маслин.
Там, где только что было их импровизированное стойбище, остались только черепки
битых кувшинов, куски обглоданных лепешек, беспорядочно разбросанные потухшие факелы и, кроме того, темнели в лунном свете бесформенными пятнами кучки брошенного мятого тряпья, видно кто-то из апостолов удирал нагишом. Посреди этого разгрома стоял Руфос, и что-то тихо говорил внимательно внимающему почтительному Пётру.
Процессия быстро прошла, словно, вымерший город и доставила Еушу во дворец первосвященника. Римские солдаты тут же покинули его, передав в руки слуг синедриона. Некоторое время Еуша стоял посреди двора, окружённый насмехающимися над ними стражниками. Разглядывая двор, Еуша заметил, как вошёл Пётр. Видно он был послан Руфосом в качестве наблюдателя, так как он никак не выдавал свою принадлежность к сторонникам Еушы, и даже, когда его прямо об этом спросили, с негодованием отверг эти подозрения.
Появился слуга, который в некоторой степени, даже, неожиданно почтительно, пригласил Еушу идти за ним. Скоро он оказался в небольшой аскетически обставленной комнате. Всё убранство её составляли лишь культовые предметы, многочисленные свитки, сложенные в стенных нишах, и простые деревянные скамейки вдоль стен. На одной из них сидел почтенный старик. Он кивком головы указ Еуше, чтобы он садился. Некоторое время они в молчании смотрели друг на друга. Еуша узнал его, это был Анна, сын Сифа. Самый старый и мудрейший учитель, более полувека бывший первосвященником, и даже смещённый Валерием Грантом, он по-прежнему негласно оставался им, настолько был непреклонен его авторитет. Мудрый старик первый обратился к Еуше:
— Я пригласил тебя потому, что ты должен понять, что ты являешься, возможно, сам того не ведая, слепым орудием в руках наших врагов. Разорви с ними. Останься со своим народом и верой отцов, и мы простим тебя. Мы допускаем и прощаем заблуждения, но никогда не простим сознательной измены.
— О какой измене ты говоришь учитель? Я ищу истину, и я знаю истину! И всё что делаю я, я делаю ради Отца моего — господа нашего — по-мальчишески запальчиво ответил Еуша.
Анна глубоко и печально вздохнул.
— Есть черта, которую никто не должен переходить. Можно спорить о сущности нашего Бога, но ты связался с нашими исконными врагами, которые хотят погубить наш народ. Признайся в этом.
— Погубить наш народ? Насколько я понял, единственное, что хочет Пилат, это построить водопровод. Неужели вместе со свежей водой придёт наша погибель? — рассмеялся Еуша.
— Пилат никто, он глупый солдафон. Мы свергнем его, это вопрос лишь времени — ответил Анна.
— Вы свергните Пилата? Да как? — удивился Еуша.
— Ну что ж, давай, поговорим на чистоту — Анна придвинулся к Еуше. — Ты отсюда уйдёшь или раскаявшимся, став снова нашим, или на казнь, которой тебя придаст твой же прокуратор. Так что, как видишь, мне нечего бояться быть с тобой откровенным.
Анна замолчал, хитро улыбнувшись, видно смотря какой эффект произведут эти слова на Еушу. Затем продолжил:
— Пилат — солдафон, вояка. У него руки чешутся перебить побольше врагов. Это инстинкт, только так он ощущает себя настоящим победителем. Наши люди падки до самозваных пророков, типа тебя. Как-нибудь найдётся некто, кто соберёт большую толпу. Достаточно будет шепнуть Пилату, что это собрались бунтовщики, как он их, не думая, изрубит. Ну а после, останется пожаловаться наместнику в Сирию, на то, что он перебил кучу мирных верующих, и дни его прокураторства будут сочтены. Видишь как просто?