Райво Штулберг - Химеры просыпаются ночью

— Я милицию вызываю!

— Пусти меня к нему!

И в дверь яростно загрохотали.

— Милиция! Милиция! Вызовите милицию! — закричала мама на весь подъезд.

Через некоторое время приехал наряд, ее забрали.

— Вы и нас поймите, — объяснял потом молодой патрульный, — мы в курсе, что у вас тут произошло, так что как с ней быть… не на сутки же сажать, в самом деле. Но, если еще раз придет, тогда уж после похорон, будем разбираться.

Конечно, в эту ночь мы не спали. Слышно было, как ворочается в постели мама, как тихо всхлипывала, что-то бормотала. Потом вдруг дверь открылась.

— А я говорила, что тебя до добра эта проститутка не доведет! — безо всякого предупреждения начала мама, — а ты мать не слушал, вот и получил. Теперь они тебя посадят, а мне потом с тобой всю жизнь мучайся и передачки таскай. Если еще не расстреляют. Теперь на тебя все повесят. Почки отобьют, сам во всем признаешься, что делал и чего не делал.

Я зарылся головой в подушку, но слова все равно достигали ушей.

— Папаня твой бесстыжий меня по миру пустил, старухой раньше времени сделал, теперь и ты туда же со своими проститутками. Она теперь в гробу, а тебе за нее сидеть. И что вы мать не слушаетесь, и что вы надо мной все издеваетесь.

Послышались рыдания в голос.

Было невыносимо. Захотелось вскочить и в одних трусах убежать на улицу, чтоб не слышать надсадных рыданий и упреков. А еще ясная и внезапная мысль засела: расстреляют. А я хотел все рассказать и надеялся на условное. А ведь и правда: за такое — расстрел. Меня ведь расстреляют. Меня! Поведут куда-то там, будут идти сзади, и только шаги за спиной, а потом… Это будет на самом деле и со мной.

Что я натворил! Что я теперь наделал! Этого не должно было произойти, это все неправильно! Я же не такой, меня не за что расстреливать. И вообще — я не виноват, это все она, она, она. Если б она не делала всего этого вчера вечером, ничего не случилось. Во всем только она виновата, а меня расстреливать не за что. А если виновата она, то и смерть приняла заслуженно.

Мама еще долго причитала, но я слушал ее теперь почти равнодушно: моей вины в ее слезах не было. А кто виноват — та сейчас лежит где-нибудь на ледяном столе в морге под простыней. Теперь уж ничего не поделать, что совершено, то не вернуть и не исправить. Людку не вернуть.

А потом в глазах она встала — живая, под фонарями, снег спускается на ее голову. Она улыбается, счастливая тому, что со мной рядом. И как это — теперь ее нет и никогда больше не будет?

Что же она натворила! Как могла?

Первое время я очень боялся. Было абсолютно ясно, что рано или поздно они вычислят меня, это всего лишь вопрос времени. Как показывали в фильмах и криминальных хрониках, стоит только выйти на подозреваемого, остальное — дело техники. Перекрестные допросы, уличения на мелочах…

Две ночи подряд я не спал вовсе. Все казалось, что сейчас на лестнице зазвучат шаги: за мной.

Вряд ли найдется что-то хуже бессонной ночи для подозреваемого. Свет от фонаря напротив нестерпимо бьет в глаза, скомканная подушка буграми впивается в уши, затылок… в комнате душно, одеяло мешает.

С утра было не лучше.

Тянулись дни — какие-то тесные и плоские, абсолютно бесцветные и длинные-длинные. Никуда не скрыться от мыслей и постоянного страха. Прошло лето, но страх только притуплялся на время, прорываясь затем настоящим ужасом. Весь день, сидя в училище, я только и ждал, что вот-вот откроется дверь — и в класс зайдут люди в форме. И я тогда расплачусь, и признаюсь во всем.

Когда мы занимались в аудитории на первом этаже, я не сводил взгляд с окна: не покажется ли машина с «мигалками» на крыше…

Самый же кошмар начинался ближе к вечеру. Я поминутно вслушивался в звуки моторов снаружи, с трясущимися руками и пересохшим ртом подбегал к окну, если слышал, как какая-нибудь машина подъезжает слишком близко к дому. Наверное, если б увидел «мигалки», моментально лишился бы чувств.

И шаги на лестнице. Хлопок двери внизу. Шаги поднимаются. Сердце отчаянно бьется, потом — замирает и обрушивается в пятки, если кто-то остановился на нашем пролете. Если придется прыгать из окна — переломаю себе все на свете. Но иного выхода нет. А далеко ли я уйду — переломанный?

Уж скорей бы что-нибудь там у них решилось! Пришел бы тот дядька в погонах и сказал, что «нашли». Или вообще… хоть что-нибудь сказал.

Но кого они могут «найти»? Меня. Больше некого. Какие-нибудь микроанализы, частички кожи, волос… Кто-нибудь обязательно видел меня из соседей, прохожих… Да уж и арестовывать пришли бы — скорее.

На третью ночь удалось забыться. Но снилось, конечно же, задержание. В моей комнате собралась куча людей, половина из них — менты. Что-то писали, что-то говорили, некоторые ругали меня. Мама криком кричала в соседней комнате. Иногда оттуда доносились обрывки ее визга:

— … не сын мне больше… не мать… ночей не спала… сама убью!

Потом мать Людки набросилась на меня с кулаками и начала возить за волосы по полу. Черная, растрепанная, она вдруг сделалась такой огромной, что доставала головой до потолка. Я не пытался отбиваться, только что-то лепетал в свое оправдание, а язык не слушался, вместо крика из горла вываливались только немые обрывки стонов…

— Ты что, проснись, — мама тормошила меня за плечо.

— А?..

Я по-прежнему был в своей комнате и не сразу понял, куда пропали все люди, куда исчезла Людкина мать. На часах половина четвертого.

— Кошмар приснился?

— Да… — я сглотнул сухое горло, — ерунда какая-то.

— Она?

— Да.

— Мне твой отец тоже часто одно время снился, я даже подумала, не подох ли. Но такие твари не подыхают, они еще долго живут и всем нервы портят.

Я пошел в ванную.

Людка. Еще недавно была живая, смеялась и разговаривала со мной. Она жила и о чем-то мечтала, чего-то хотела добиться. А я… И сейчас она была бы жива. Возможно, мы были бы вместе, помирились.

Что же я наделал, что же я наделал!

Потом холодная вода немного успокоила. Я смотрел на свое отражение в зеркале и пытался понять: я ли это совершил… или, может, кто-то другой, кто был во мне, управлял моим телом, в тот вечер двигал рукой, бил голову Людки… И она шевелилась подо мной, наверное, пыталась вырваться, сопела, мычала…

Член начал медленно подниматься. Как в те моменты, когда я представлял расправу над своими обидчиками у подъезда.

И пусть. Так ей и надо. Нечего было хохотать надо мной. Пусть там теперь ее в аду черти трахают! Да, так ей и надо. А я — я никому теперь не дам надо мной смеяться, отныне всех ожидает такая же участь. И не допущу, чтобы сломалась моя жизнь из-за какой-то шалавы. Ничего не знаю, никого не трогал, в тот вечер ее даже не видел. И мать ее знает, что я ее не застал дома. Так что никто ничего мне предъявить не сможет. И я буду жить. А эту — пусть на том свете в жопу вилами имеют. Во все дыры. Она хотела мужика — так пусть теперь получит до конца света своего мужика — горячего, яростного. Она ведь хотела погорячее? В аду — куда ж горячее.