Хтонь за околицей - Саша Бакушкина

Поцелуй был мягкий, как талая вода, и такой же ласковый, как мартовские лучи, что согревали комнату. Варвара и сама не поняла, что плачет, пока Кирилл не отстранился и не стер слезы на ее щеках.

Рядом раздалось робкое покашливание.

– А это у нас кто? – Кирилл удивленно глянул Варваре за спину.

Злыдень прижал уши и опустил хвост. Глаза его напоминали два гигантских зеленых блюдца.

– Ах, этот… – Варвара вздохнула. – Приблудный. Пожить у нас хочет.

– Кажется, встречались. – Кирилл сощурился.

Под его взглядом Злыдень стал еще меньше.

– Простите, дяденька. Это я вам кукиш показывал, – промямлил он, ковыряя пяткой пол. – Но то не я хулиган, то жена ваша сказала сделать. Так что с ейной совести и спрашивайте.

– Но обзываться тебя никто не просил! – тут же вскипел Петька и повернулся к хозяину. – Он же вас ушлепком назвал!

Губы Кирилла дрогнули в едва заметной улыбке, во взгляде заплясали искорки.

– Припоминаю такое. Что-то ты мне еще завалить велел?

Злыдень совсем стушевался и пробормотал:

– Ваше морозное… – Дальше неразборчиво.

– Что? Не слышу.

– Гры… грызло, – икнул Злыдень.

– Ну, вот и надо оно нам? – Петька стукнул копытцами. – И вообще, сами знаете, злыдень в доме – прощай спокойная жизнь.

– А когда она у нас спокойная-то была? – Варвара уткнулась носом Кириллу в шею.

– Хочешь, чтобы он остался? – спросил он, целуя жену в макушку и, дождавшись кивка, добавил: – Что ж, добро пожаловать тогда.

Хохлик устало застонал, Злыдень распушился, поднял уши и хвост.

– Ох, блин, там же блины! И Степанида с Анатоличем! – Ведунья хлопнула себя по лбу и побежала открывать дверь.

Петька устало побрел в свой угол, причитая:

– Все чудесатее и чудесатее… Подвея нам мало было, теперь еще и Злыдня приютили. А дальше что? Стрыге барский прием устроим?

– Ствыге бавский пием уствоим? – передразнил его Злыдень. – Тьфу. Ябеда помойная.

Вместе они, переругиваясь, скрылись за печкой.

Анатолич бочком пытался подобраться к травяным настойкам, но Варвара сразу убрала их подальше и усадила гостей за стол.

– Варварушка, ты мне, может, лекарству своего целебного дашь? Того, на боярышнике. Для горлу, а? – сипло спросил опивень и для пущей убедительности покашлял, пока Степанида раскладывала по тарелкам ароматные блины. – В прошлый раз, когда застудил, очень помогло.

– Вы лучше на чаек малиновый налегайте, – предостерегающе ответила Варвара и прислонилась к теплому боку Кирилла. – А то, знаете, как говорят: яд от лекарства отличает только размер дозы.

– Не диво, что ты, друг наш, приболел, – подхватила Степанида. – Зима вчера разбушевалась. Давно такой не видывали.

– Да то холода разве? – тут же громко отозвался Анатолич, забыв о своем «недуге». – Вот раньше какие зимы были! До обморожений! Жуть. Но вы-то, Варварушка, не застали. – Опивень хлебнул чаю и, загадочно улыбнувшись, подмигнул. – Как приехали к нам, так морозы и прекратились.

Кирилл нежно погладил Варварину ладонь.

Оба они знали: зима не перестала быть зимой. Но вслед за снежной бурей неизбежно наступает весна. И пока они вдвоем – человек и дух – ждут ее, пока вопреки своей природе продолжают за нее бороться, даже самая лютая стужа теряет власть.

Зима тысяча восемьсот пятнадцатого года выдалась в Залесье такой лютой, что, казалось, выстудила саму душу белорусской земли, добравшись до ее самых глубоких, сокровенных корней. За высокими, оправленными в тяжелые свинцовые переплеты окнами неделями завывала слепая метель. Она методично, день за днем, хоронила под снежными заносами наш английский пейзажный парк, сгибала до земли вековые сосны, ломала хрупкие ветви молодых лип в аллеях и намертво сковывала толстым синим льдом некогда резвое русло речушки Драй. Небо слилось с землей в единую серую мглу. Мир снаружи был мертв, обесцвечен и бесконечно жесток к любому проявлению жизни.

Но здесь, по эту сторону толстого, покрытого снаружи наледью стекла я, Ян, помощник главного садовника, собственными изрезанными руками хранил вечное и буквально осязаемое лето. Пан Огинский нашел меня на сморгонском тракте зимой тысяча восемьсот пятого года. Мне было двенадцать, на мне болтался рваный зипун, и я грелся у чужого костра на обочине. Графская карета остановилась рядом. Кучер уже потянулся за монетой, но тут я протянул к огню левую руку – рукав задрался, и ожог открылся весь, от запястья до локтя. Граф долго смотрел на мой шрам. Потом молча открыл дверцу. Может быть, в тот вечер он, сам потерявший родину и дважды начинавший жизнь заново, отчасти узнал себя в существе, которое лишилось всего и держалось на одном упрямстве.

Через неделю я уже таскал дрова в оранжерею для главного садовника, а через год – что уже совсем не полагалось дворовой челяди – получил доступ к дворцовой библиотеке. Латинские названия растений легли в голову раньше, чем польская грамота. Откуда я взялся, никого особо не интересовало. На шее у меня с младенчества болтался на вытертом шнурке маленький бронзовый медальон с полустертым гербом – перекрещенные стрелы и полумесяц, но чей он, выяснить было не у кого.

Я устало отер со лба выступившую испарину тыльной стороной ладони, оставив на коже темный след от древесной золы. Моя главная забота и величайшая гордость – огромная оранжерея, выстроенная перпендикулярно дому садовника и соединенная крытыми галереями с главным дворцом, – тяжело дышала влажной землей, прелой листвой и дурманящим ароматом цветущих цитрусовых. Это был невероятный оазис посреди белорусской зимы. Сложнейшая система дымоходов от трех массивных печей непрерывно пульсировала жаром, поддерживая жизнь существ из совершенно иного, далекого мира.

Наш хозяин, пан Михаил Клеофас Огинский, питал к редким растениям страсть почти мистическую, граничащую с одержимостью. За годы изгнаний, политических бурь и долгих странствий по Европе он собрал коллекцию, которой могли бы позавидовать лучшие ботанические сады Вены, Лондона или Парижа. Именно поэтому прямо здесь, под сводчатыми стеклянными потолками, среди раскидистых папоротников, пугающе-прекрасных орхидей, привезенных кораблями из Нового Света, и карликовых пальм располагалась его летняя столовая. Ему нравилось это противоестественное соседство стихий, этот вызов самой природе.

Каждое утро, а иногда и поздним глухим вечером пан Огинский приходил сюда, садился за изящный мраморный столик на кованых изогнутых ножках и приказывал подать кофе. Он мог часами сидеть неподвижно, кутаясь в теплый суконный плащ, подбитый мехом.