Аноним - Канал имени Москвы

— Нет, — гид покачал головой. — Туман придёт туда быстрее.

— А если взять ровно посередине? Высота-то пролёта приличная, ему нас не достать.

— Под мостом всё может стать по-другому, — непонятно отозвался Хардов. — Тогда потерь не избежать. — Кальян как-то зябко взглянул на него, и гид тут же пояснил: — Вспомни своего рулевого. Только тут всё намного хуже. Тёмные шлюзы совсем близко.

— Да, от этого тумана становится тоскливо, — согласился Матвей. — Словно он разговаривает с тобой.

— Я думаю, самое время остановиться, капитан. Прикажи сушить вёсла.

Матвей отдал распоряжение, и эту команду гребцы тут же и с энтузиазмом выполнили. Вёсла снова легли в воду, работая теперь в противоположном направлении, чтобы инерция и течение канала не сносили лодку к мосту.

— Что дальше? Поворачивать обратно? — спросил Кальян. — Переждём?

— Бесполезно, — хмуро сообщил Хардов. — Я не знаю, что именно скрывает туман. Но он здесь из-за нас. И нам всё равно необходимо пройти. Боюсь, в следующий раз может быть только хуже.

Кальян склонился к Хардову и тихо произнёс:

— Я обещал следовать за тобой, и это так. Но лодка полностью на моей ответственности. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Хардов быстро кивнул. Посмотрел на мост. Туман достиг правого берега и теперь стелился по старым железнодорожным путям, подползая к вагонам-цистернам. Казалось, что железная дорога уходила не под мост, а просто ныряла в молоко, чтоб исчезнуть там.

— Уходите! — вдруг крикнул Хардов людям, которых совсем недавно назвал мародёрами. — Бегите оттуда, если жизнь дорога.

А потом всё очень быстро начало меняться. Туман уже затянул оба берега и всё прибывал. Но даже не это заставило гребцов обмениваться тревожными взглядами. Туман стал темнеть, свет покидал это место прямо на глазах. И всё большая тяжесть ложилась на сердце…

— Надо уходить отсюда, — обронил Кальян. Он снова подумал о рулевом. Как скоро тревога, мелькающая в глазах гребцов, перерастёт в отчаяние? Он этого не знал. Но взглянув на мост, почувствовал, как холодные иголочки пробежались по спине.

Туман достиг железнодорожных цистерн. И на какое-то время пала глухая и тревожная тишина. А потом оттуда донёсся душераздирающий вопль, от которого кровь застыла в жилах. Кальян услышал, как сам скрипнул зубами и как кто-то из гребцов тихо застонал. Раздался ещё один леденящий вопль. И тут же ещё. Матвей Кальян успел подумать, что никогда ему не доводилось слышать в криках людей такой непереносимой муки, ужаса и боли. Словно их раздирали, ещё живых, на части. И мука эта длилась. Какие-то секунды, может быть, мгновения, но длилась.

И снова всё стихло.

«Три, — с каким-то странным отстранением подумал Кальян. — Значит, вот что нам уготовано. Видимо, остальные вняли Хардову, и им удалось спастись. Или их убили более милосердно».

Нет-нет. Нет там ничего милосердного, в этой хищной мгле. Возможно, туман и пришёл сюда из-за них. Но он привёл с собой какое-то слепое беспощадное чудовище, не принадлежащее миру, где существует милосердие. И ему всё равно на кого нападать. Оно не может сдержать себя и не щадит никого. Вот в чём дело. Так кто же в состоянии управиться с этим чуждым равнодушием? Простым, ясным, безжалостным, словно поднявшимся из древней Тьмы? И есть ли смысл сопротивляться такому могуществу? Не проще ли…

— Спокойно, капитан, — послышался голос Хардова.

Матвей вздрогнул и понял, что гид только что провёл рукой у него перед глазами.

— Спокойно, сейчас будет легче.

Матвей тихо выдохнул, и Хардов быстро отклонился от него.

— Анна, мне нужна твоя помощь! — позвал он. — Срочно.

Рыжая Анна тут же появилась в проёме каюты. Бросила короткий взгляд на темнеющий по берегам туман. Она была сосредоточена, но в глазах её читался вопрос.

— Думаю, белая зайчиха, — кивнул ей Хардов на плетёные клетки со скремлинами.

Глаза Анны чуть сузились:

— Хардов, они нам ещё понадобятся. На Тёмных шлюзах.

— Знаю. Но так надо.

— А почему не ты сам? Мунир вполне оправился и уже в состоянии…

— Позже. Потом поговорим. Сейчас — быстрее.

Анна быстро сдула со щеки прядь волос. Однако вопрос так и не ушёл из её взгляда. Сказала:

— Я давно этого не делала.

— И это я знаю. — Хардов с терпеливой просьбой смотрел на неё. — Пожалуйста.

Рыжая помедлила долю секунды и двинулась к клеткам со скремлинами.

— Хорошо, — обронила она. — Но ты мне скажешь, почему не ты.

И опять Матвей Кальян успел уловить быстрые болезненные морщинки на лбу гида.

Ваня-Подарок поднял оружие.

— Мост под прицелом, — доложил он.

— Хорошо. — Хардов кивнул. — Капитан, сейчас надо будет дать полный вперёд. Я скажу, когда пора.

— Все готовы, — откликнулся Матвей Кальян.

Рыжая Анна присела на борт лодки и деликатно коснулась клетки. Словно явилась на порог дома с вежливой просьбой. Открыла плетёную крышку и бережно, как ребёнка, взяла на руки молодую пушистую зайчиху. Казалось, зверёк с любопытством посмотрел на неё, а потом прижал уши к голове. Когда Анна разогнулась, Матвей увидел, что из разреза её платья на груди, свисая, показалось занятное украшение — изогнутая клыком костяная поделка с орнаментом, какой-то трубочкой и кусочком меха. Вроде шаманской побрякушки, что в моде у дмитровских бездельниц.

А мех похож на шёрстку хорька.

«Вот оно в чём дело, — подумал Кальян. — Вот как открывается ларчик: купеческая жёнушка-то у нас, оказывается…» Кальян усмехнулся. Точно такое украшение, только с пером, было у Хардова. И у Вани-Подарка. Правда, у того без каких-либо перьев и шерсти. Но не потому ли, что Иван признавался, мол, его скремлин погиб? «Она гид, — улыбнулся Кальян, глядя, как Анна что-то шепчет ушастому зверьку. — Давно мог бы догадаться. Однако сюрприз за сюрпризом…»

А ещё он понял, где видел похожий орнамент. Все концы сплелись: подобные знаки (руны, иероглифы, что-то ещё?) были нанесены на большой бумеранг Вани-Подарка.

Зайчиха смотрела Анне прямо в глаза, верхняя губа у неё зашевелилась, и… Нет, это невозможно. Зверьё не умеет улыбаться. Кальян был убеждён, что это так. Но если бы не это убеждение, Матвей сказал бы, что видел на умиротворенной мордочке зверька некое подобие улыбки. И что-то было в больших круглых глазах, что-то, от чего Матвей то ли смутился, то ли обрадовался. И стихли все звуки.

— Белая зайчиха, — нежно позвала Анна. — Я слышу твоё сердце!

Губы зверька ещё раскрылись, зайчиха моргнула, и Кальян почувствовал и в своём сердце какую-то непереносимо-пронзительную нежность. Здоровяк замер, руки его обмякли, а потом Матвей увидел, как от мордочки зайчихи залучилась голубоватая сияющая струйка. Такие же искорки осыпались с украшения Анны.