Кровь Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев

Наверное, это первый раз когда я его таким вижу, подумала я, обычно он всегда насмехается над окружающими, издевается над ними, испытывая видимое удовольствие и скаля зубы. Раньше я принимала это на свой счет и только потом поняла, что он со всеми такой… наверное это его способ защиты. В конце концов он из отвергнутых принцев, наследник крови, задвинутый в самый конец очереди, никому не нужный и обязанный проживать свою жизнь при дворе так же как и моя химэ — таким как он даже делом заниматься запрещено, он не может торговать, не может работать, потому что — кровь! Обреченный либо бездельничать, либо принимать синекуру официальных, ни к чему не обязывающих должностей… черт, да что со мной такое? С какого перепугу я ему симпатизировать должна? Очнись, Аяко, у тебя своих хлопот полон рот, а ты тут на красавчика залипаешь! Так бы и дала пинка… самой себе.

— Кхм. — кашляю я и мелодия прерывается. Глаза у Сякухати открываются и буквально через долю секунды я вижу знакомую издевательскую улыбку.

— Ну надо же. Кто пришел. Сама… Аяко. — улыбка становится шире, а я припоминаю что мы с ним теперь «без чинов» и это — часть платы за его помощь. Что же…

— Здравствуй, Нара. — киваю ему я, сразу попадая в нужную тональность. «Друзья», значит «друзья». Значит и вести себя надо соответственно. — Опять бездельничаешь? И за что только тебя при дворе кормят? Ты вполне мог бы заработать себе на миску риса играя на своей дудке у дороги в храм. Правда… не на самую большую миску, честно говоря.

— Ха. Кто бы говорил. — веселые огоньки, вспыхнувшие в его глазах, говорят, что я попала в точку, правильный тон, верные слова. — Тебе-то хорошо, Аяко, соблазнила Господина Такэду, выскочила замуж, а куда деваться бедным музыкантам? Уверен, что Господин Такэда на меня и не глянет…

— Я замолвлю за тебя словечко. — хмыкаю я, заходя в беседку. — Как живешь, Нара? Я уж начала беспокоиться что от твоей улыбки у тебя лицо треснет.

— Я смазываю щеки маслом. — успокаивает меня он. — Чтобы не треснули. Впрочем, не думаю что сохранность моего лица могла привести ко мне столь знатную даму прямо с утра. Обычно дамы посещают меня вечером, так что ты могла бы подождать своей очереди, Аяко. И кроме того — ты же замужем! Я не сплю с замужними женщинами, спроси любого…

— Даже спрашивать не надо, все помнят про Госпожу Сайто.

— Я не сплю со страшными замужними женщинами, спроси любого.

— Серьезно? Ты настолько уверен, что ты бессмертный, Нара? Всякое может случиться с одиноким принцем в этой заброшенной беседке… я слышала, что карпы вполне себе едят и мясо. Надо только нарезать его мелкими кусочками…. — прищуриваюсь я, положив ладонь на рукоять меча. Он улыбается и поднимает руки, сдаваясь.

— Не надо резать меня, Смертоносная Вдова. Ни на мелкие, ни на крупные кусочки. Предпочитаю быть одним целым куском. И… раз уж с приветствиями мы покончили — что же на самом деле привело тебя ко мне? Учти у меня мало времени и куча дел, я очень занятой человек.

— Да я уж вижу. — я делаю шаг вперед, достаю письмо из своего рукава и протягиваю ему. Глаза у него на мгновение расширяются, едва только он бросает взгляд на сложенную бумагу.

— Хризантема. — говорит он и осторожно принимает письмо из моих рук. — Шестнадцать лепестков правящего дома… ты начала играть в опасные игры, Аяко. Впрочем… скажем так ты и не переставала. — он подносит письмо к лицу и осторожно вдыхает воздух. Разворачивает его. Закрывает глаза и принюхивается.

— Агаровое дерево, сандал, гвоздика, мускус. Дорогая смесь. Впрочем, как и ожидалось от того кто послал это письмо. — медленно говорит он. — мускус… мускус остается на пальцах на весь день, Аяко. Та, кому предназначено это письмо будет вдыхать его аромат все это время. Это не случайно.

— … — я молчу, стараясь не дышать и не отвлекать Сякухати, чтобы тот не выпал из своего аналитического режима в обычный издевательский.

— Хм… Агаровое дерево — это власть. Сандал — это вежливость, изысканность. Гвоздика — это острота, жало. А мускус — это память. Он говорит ей: я хочу, чтобы ты помнила обо мне каждый раз, когда поднесёшь руку к лицу. — Сякухати открывает глаза, смотрит на бумагу.

Короткая летняя ночь —

не успела роса

на рукаве обсохнуть.

Вновь раздели изголовье —

рассвет подождёт за завесой.

— он чешет подбородок и поднимает на меня взгляд.

— Ну? Не тяни. — говорю ему я. — Давай, выкладывай.

— Выкладывать? Хорошо. «Роса на рукаве», красивый образ. Роса, утро, свежесть. Но «роса на рукаве» в любовной поэзии — это про слёзы, Аяко. Чьи-то слезы, которые кто-то проливал… и ему это понравилось. — Сякухати не говорит кому именно, но мы с ним оба понимаем о ком речь.

— «Вновь раздели изголовье»… а вот тут не просьба. Это скорее требование. Приказ. И «Рассвет подождёт за завесой». — он складывает письмо обратно и протягивает его мне. — Что же, наверное, можно поздравить твою госпожу Аяко. Это письмо говорит о том, что пославшему его — понравилась та самая ночь и он убедительно просит ее повторить. — слова «убедительно просит» Сякухати подчеркнул интонацией так, что стало окончательно ясно — речь идет не о просьбе. Даже очень убедительной.

— Да твою же за ногу… — вздыхаю я. — И чего он к моей химэ прицепился?

— Кто знает? — пожимает плечами Сякухати. — В детстве он всегда был редкостной рохлей, мне кажется именно поэтому Старик Ширакава его и выбрал… впрочем не мое это конечно дело, но… знаешь басню о зайце и лягушках?

— Нет? Или да. Какую именно?

— Такую где жил один заяц и все его гоняли и шпыняли и был он самым слабым и бесхребетным зверем во всем лесу. И так его это достало, что он решил утопиться… вот пришел он к пруду, а лягушки его увидели, испугались и бросились в воду и давай отплывать. Заяц задумался и решил, что раз уж кто-то его боится — значит