Бабник. Назад в СССР 4 - Роман Фабров
Ничего, с завтрашнего дня придётся немного напрячь Яшку. Пусть подумает, как можно разнообразить наши песни. Глядишь, и у него получится придумать что-нибудь интересное.
Дальше прозвучали незнакомые мне песни. Не скажу, что они были плохими, но, честно говоря, за душу совершенно не цепляли. Примерно уровня самодеятельности наших ребят до того, как я не взялся за их репертуар.
Вроде бы всё на месте: люди стараются, играют без ошибок, вокалисты поют, а чего-то всё равно не хватает. Не было в этих песнях той самой изюминки, которая заставляет слушателя запоминать слова и мелодию.
Наконец пришла очередь и нашего ансамбля что-нибудь сыграть. И вот тут обнаружилась небольшая загвоздка: у нас было отрепетировано всего две песни. Я, признаться, рассчитывал, что на этом этапе мы просто познакомимся с заводскими музыкантами и послушаем их, а не будем устраивать тут свой концерт. Но отступать было поздно. Да и что нам оставалось делать? Парни вышли что бы сыграть то, что успели на данный момент выучить.
Пока мои ребята готовились к выступлению, Евгений Владленович подсел на стул рядом со мной. Немного помолчав, он наклонился ко мне и негромко поинтересовался:
— Слушай, Алексей, а у тебя случайно не найдётся ещё двух‑трёх песен в загашнике? А то, если честно, на фоне того, что мы сегодня здесь играли, песня, которую ты подарил Маргарите, выглядит на голову выше остального репертуара.
Собственно, примерно к такому же выводу я и пришёл, пока слушал заводской ансамбль.
— Ну, можно что‑нибудь придумать, — пожал я плечами. — Только и вы меня поймите правильно. Я тут подумываю зарегистрировать на себя несколько песен в ВУОАП, чтобы получать за них пусть небольшие, но всё‑таки живые деньги. А просто так писать стихи и придумывать к ним музыку у меня нет ни времени, ни особого желания. Для нашего коллектива я уже подготовил семь песен к Восьмому марта, но мы их до сих пор толком не отрепетировали. Так что со временем у меня сейчас полный швах. Честное слово.
Евгений Владленович ещё немного посидел рядом, а потом тяжело вздохнул, словно ему на плечи взвалили мешок цемента. Я даже слегка встревожился: не дай бог, сердечко прихватило или ещё какая неприятность приключилась. Но нет, похоже, он просто расстроился, что не удалось на халяву выудить у меня ещё несколько песен. И я его, в общем-то, понимал.
С репертуаром в СССР, как я успел заметить, дела обстояли не так уж радужно. Вроде бы и композиторов с поэтами хватало, а действительно хорошие, запоминающиеся песни появлялись не так часто. И тут вдруг объявился я — молодой, наивный, раздающий свои произведения направо и налево. Только вот Евгений Владленович сильно ошибался, если рассчитывал, что я и дальше буду разбрасываться хитами совершенно бесплатно. Я что, идиот?
Пока Яшка вместе с их клавишником увлечённо разбирался в тонкостях советского электрооргана, худрук снова заговорщически наклонился ко мне и одними губами прошептал:
— Сколько?
Я мастерски включил дурака и, наивно глядя ему прямо в глаза, переспросил:
— Что сколько?
— Сколько ты хочешь за песню?
Озвучивать цену первым я резонно не стал. Почесав затылок и сделав вид, будто мучительно соображаю, ответил по старой еврейской традиции — вопросом на вопрос:
— А сколько дадите?
Евгений Владленович тоже изобразил глубокую задумчивость, а затем показал мне рукой: три раза по пять. То есть пятнадцать рублей за песню.
Чёрт побери, я едва удержался, чтобы не рассмеяться ему прямо в лицо! Ну вот правда, нашли дурака. По рассказам Ирки, эти ребята чуть ли не каждые выходные, по пятницам и субботам, лихо лабали на свадьбах и подрабатывали в каком-то приличном московском кафе. При такой халтуре они наверняка заколачивали немалые барыши, а мне тут за готовый материал предлагают цену пяти килограммов «докторской» колбасы. Ну не сука ли он после этого?
Я молча покачал головой, давая понять, что такая цена меня совершенно не устраивает.
— Алексей, — произнёс Евгений Владленович, вперив в меня тяжёлый взгляд, — сколько вы хотите?
— Пятьдесят, — ответил я, прекрасно понимая, что сейчас этот скряга точно откажется. — За одну песню, — добавил на всякий случай.
Я с удовольствием принялся наблюдать, как худрук меняется в лице и постепенно багровеет до самых ушей. Судя по всему, такая сумма оказалась для него слишком большой.
— Ну не хотите, как хотите, — безразлично пожал я плечами, изображая полное равнодушие к деньгам.
Евгений Владленович помолчал, постепенно успокаиваясь, а затем наконец произнёс:
— Ну хорошо. А сколько ждать придётся?
— Да, собственно, ждать почти ничего не нужно. Как только наши ребята закончат выступление, я могу спеть вам несколько песен прямо здесь, в репетиционной. Если какие-нибудь понравятся, тут же продиктую слова, а кто-нибудь из ваших музыкантов запишет мелодию в нотную тетрадь.
Пока мы вполголоса торговались с худруком, мои ребята наконец окончательно настроились и выдали обе отрепетированные песни буквально на одном дыхании.
Яшка, судя по всему, на ходу успел‑таки разобраться с хитрыми колёсиками на «Юности‑70» и под конец даже начал вовсю импровизировать. И, надо признать, получилось у него настолько здорово, что я теперь и сам окончательно загорелся идеей во что бы то ни стало заполучить такой же электроорган для нашего школьного ансамбля. Вот только где раздобыть столько денег в условиях тотального дефицита — вопрос пока оставался открытым.
Заводские музыканты встретили наше выступление дружными аплодисментами, а затем принялись оживлённо расспрашивать Димку Ремизова об авторе слов и музыки и о том, можно ли переписать себе текст песни. Тот уже открыл было рот, собираясь выдать всю подноготную, но я из‑за спины Евгения Владленовича незаметно показал нашему соловью кулак. Мол, только попробуй проболтаться — сразу получишь по комсомольской наглой морде! Димка намёк понял мгновенно и предпочёл придержать язык за зубами.
Всю эту околомузыкальную суету решительно прервал сам Евгений Владленович. Поднявшись со стула, он прошёл на середину репетиционной и громким, хорошо поставленным голосом обратился к присутствующим:
— Товарищи музыканты! А сейчас у нас, так сказать, десерт. Алексей любезно