Цари земные - Василий Анатольевич Криптонов

— Ну… помоги.

Диль ткнула пальцем в щель между железной дверью и железным косяком.

— Вот тут пили.

— Что б я без тебя делал-то…

Я проник в указанное место щели своим мелкочастотным сознанием, нащупал им язычок замка и аккуратно разделил молекулы. Потянул дверь, та бесшумно открылась.

На лестнице я зажёг огонёк и пустил его лететь впереди меня. Диль шагала рядом, видимо, оказывая моральную поддержку. Чувствовал я себя не очень, но, видимо, к этому ощущению надо привыкать. Когда делаешь решительный шаг к жизненным переменам, всегда не по себе…

А мне ещё Дмитриев когда про это говорил! Когда объяснял, как уладить ситуацию с мертвецами. Прав был со всех сторон.

Спуск закончился. Огонёк подлетел к решётке, следом подошёл я.

Она сидела на прежнем месте. Мирная старушка, которой только вязания и камина не хватает для полноты умиротворяющей картины. Блёклые глаза уставились на меня.

— А… Ты… — Старушка пошлёпала сухими губами. — Поглумиться пришёл?

— Нет, — покачал я головой. — Заключить сделку.

— Это какую же сделку ты можешь заключить со мной?

— Я предлагаю тебе выйти отсюда, тульпа. Предлагаю пищу — энергию. Побольше, чем ты получаешь сейчас.

В глазах загорелся огонёк.

— А взамен?

— Взамен — ты не выйдешь за пределы дома, в который я тебя приведу. Преклоняться перед тобой будет один человек.

Огонёк погас. Старушка отвернулась к стене.

— Могла бы согласиться, просто чтобы вырваться отсюда. Но вы ведь всё равно меня сумеете назад упрятать. Я тихо сидеть не умею. А одного мне мало будет, Соровский. Ох, мало… Мне весь мир нужен.

— Какое удивительное совпадение. Ему тоже нужен весь мир. На меньшее он не согласен.

Старушка расправила плечи, встала и, по-молодецки выпрямившись, хрустнула позвонками.

— Да ну? — прошипела она и облизнула губы.

* * *

— Мне кажется, Афанасий Павлович расстроился, — заметил я на обратном пути.

Бледный потеющий Серебряков махнул дрожащей рукой.

— Н-ничего. П-переживёт.

— Этакими темпами у нас уже к утру будут неприятности.

— П-переживём.

— Дай-то бог. Дёргать Елизавету Касторовну я бы хотел только тогда, когда мы сумеем продемонстрировать ей какой-никакой результат. Иначе невнятица получится, она осудит…

— П-переживёт.

— Вадим Игоревич, вы как вообще?

— П-переживу…

Причина странного поведения Вадима Игоревича сидела рядом со мной. С мешком на голове. Таким, какой надевают осуждённым на смерть. Мешок обнаружился рядом с камерой, тульпа любезно пояснила, что её в таком виде водили на допросы и обследования. Ни то, ни другое ничего не дало, кроме и так известного: для изготовления такой вот тульпы нужны спецсимволы, магическая энергия и много лет. И то не факт, что получится вот именно это. Может получиться нечто совершенно другое.

Мотивы тульпы также были вполне понятны, она ничего и не скрывала: ей нужен мир, желательно — весь. Чтоб лежал у её ног и задыхался от вожделения. Но правду ведь говорят, что в глазах влюблённого объект любви — это целый мир.

На этот раз нас посадили не в обычную камеру, да и арестовывать пришли не обычные люди. Через ведомство господина Жидкого дело не проходило. Его спустили сверху и сразу в магическую управу.

Мы с Серебряковым не сопротивлялись. Могли бы, конечно, однако не сочли нужным. Взрослые всё-таки люди, знали, на что шли. Значит, нужно с гордо поднятыми головами встретить последствия. Так, чтобы наши дети нами гордились.

— У вас хотя бы будут дети, способные вами гордиться, — ворчал Серебряков, слоняясь по камере. — А у меня и того нет. Какая, в сущности, дрянь! Род Серебряковых пресечётся столь нелепым образом…

— Не будьте столь пессимистичны, друг мой. Посмотрите на всё с другой стороны.

— Какой же это?

— Мы вместе сидим в тюрьме. Удивительное приключение! Я-то уже опытный сиделец, мне эти стены как родные, а вам, полагаю, с непривычки некомфортно. И всё же, сконцентрируйтесь на позитиве.

Я, например, видел позитив. В отличие от обычной, простонародной камеры, эта больше напоминала… комнату в общежитии. Пол деревянный, большое окно, в которое можно глядеть, пусть и через решётку, и видеть отдалённый город. Комфортная температура. А самое главное, удобства были вынесены наружу. С одной стороны, это напрягало, так как удобства были общественными, а с другой, всё же радовало, что справлять нужды не приходится на глазах друг у друга.

Больше того! Вертухай, постоянно дежурящий за дверью, являлся по первому стуку и спрашивал: «Чего изволите-с?» В общем, тюрьма была такая, что Пушкин в своём лицее онемел бы от зависти.

Для аристократа, впрочем, все эти тонкости не имели ни малейшего значения. Введи аристократа в огромный дворец, забитый аттракционами и разнообразными яствами, и скажи, что это тюрьма — аристократ всенепременнейше зачахнет, ибо у него отняли свободу и скомпрометировали перед светом.

Я же, во всех смыслах, был человеком из другого мира, посему с большим удовольствием лежал на панцирной кровати, совершая лёгкие и не слишком целомудренные движения, чтобы заставить сетку «играть» на манер батута.

Серебряков остановился и задумчиво наблюдал за моими упражнениями.

— Послушайте, Соровский, какого дьявола вы делаете?

— Серебряков, хватит тухнуть! Разбудите внутреннего ребёнка.

— Какого ещё ребёнка⁈

— Как вы собираетесь заводить детей, если в вас нет внутреннего ребёнка, я недоумеваю… Чтобы ребёнок пришёл во внешний мир, его нужно выносить в себе, это же всякий, простите за тавтологию, ребёнок знает. Давайте, смелей!

Я встал на кровати и начал прыгать. Сетка пружинила достойно, я подлетал чуть не до самого потолка — если вытянуть руку вверх.

— Соровский, вы… Ах, чёрт, ну неужели это взаправду столь весело?

Когда через пять минут открылась дверь, изумлённому взгляду надзирателя предстало обескураживающее зрелище. Два самых аристократических аристократа в мире, арестованных за измену Родине, радостно хохоча прыгают на кроватях и швыряются друг в друга подушками, пух из которых летает по всей камере.

— Господа, — пролепетал надзиратель. — Господа, да что же это? Да как же вы, господа?..

Он расстроился. Ему даже поплохело — схватился за сердце. Немолодой был человек. Мы немедленно соскочили с кроватей, взяли его под руки и помогли сесть на стульчик. Серебряков налил воды из графина, сунул надзирателю под нос. Тот стал пить мелкими глоточками.

— Вы нас простите, — сказал я, осторожно касаясь плеча надзирателя. — Мы это так… От нервов. Больше не побеспокоим.

— Вы меня, господа, вовсе не беспокоите, — пролепетал надзиратель, впрочем, тут же побледнел и начал скатываться со стула на пол.

— Пр-р-роклятье! — рыкнул Серебряков. — Позаботьтесь о нём, Соровский! Я за целителем.

Серебряков